Наша родная - Лев Леонидович Сорокин Страница 53

— Уходи, Шахиев! — кричали ему еще, но он оставался. Он только взмахнул рукой, как бы посылая последний привет боевым друзьям.

Горячий осколок впился в эту руку. Новая мина ударила в холм, снеся половину дерева. Падающие сучья хлестнули Шахиева по лицу. Обстрел усилился. Казалось, всю силу огня немцы сосредоточили по изувеченному дереву на высотке с начисто снесенной вершиной. Воздух стонал и свистел. Закружились воздушные смерчи, синие тени качались над землей, завиваясь и медленно вытягиваясь вверх.

Шахиев был ранен в грудь, в голову, в ноги. Он был оглушен и почти ничего не слышал, плохо видел. Серый туман застилал глаза, все качалось. Качались дальние дома и деревья, качались мост, река, фашисты в окопах… Но он продолжал стрелять, изнемогая, но не сдаваясь, цепко держась за ручки пулемета, и только перерывы, пока он вставлял новую ленту, становились раз от раза все дольше.

Давно следовало уходить отсюда, если он хотел жить, но он помнил, что нет ничего гибельнее для атаки, если вдруг замолчит пулемет, — и не уходил. Он уже не считал, сколько ран получил, сколько раскаленных кусочков смертоносного металла приняло его тело. Один — на излете — ударил в грудь, но не поранил, а только ушиб, — ударил в то место, где во внутреннем кармане лежал комсомольский билет, и Шахиев вспомнил, что только накануне получил его, а потом долго пришивал к гимнастерке со стороны подкладки карман, все переспрашивая товарищей, нет ли у кого черных ниток, так как его нитки — белые, и будет видно стежки… Словно сквозь кисею увидел он, как поднялись в атаку автоматчики, как выскакивали из окопов немцы и бежали к мосту и как гнались за ними советские бойцы и били их уже на той стороне реки. Тут новая мина накрыла вершину холма. Шахиева подбросило, голова его беспомощно ткнулась вперед и больше уже не поднялась, руки медленно разжались и упали наземь.

Он не видел, как громили врага зашедшие с фланга танки, как подошла и, став за бугром, открыла огонь наша артиллерия. Выстрел — и умолкал немецкий пулемет; выстрел — и несколькими фашистами на земле становилось меньше. Красная пыль взметнулась над кирпичными корпусами, словно радостный стяг освобождения.

Когда подошли к Шахиеву товарищи, он лежал все в том же положении — лицом вниз, с протянутыми вперед руками. Земля под ним потемнела, напиталась кровью.

Его приподняли. Протяжный стон вырвался у него из груди:

— Оххх…

У него было шесть тяжелых ран, не считая многих мелких, и каждой из шести было достаточно, чтобы умертвить человека. Но он все еще жил. Крепок был, не легко далось свалить его гитлеровцам. Он узнал склонившегося над ним друга, комсорга роты, Мишу Бадяева. Миша понял это по тому, как дрогнули у раненого веки и в тусклых глазах промелькнула какая-то мысль. Смуглое, в оспинах, лицо умирающего внезапно покрылось смертельной бледностью. Он хотел что-то сказать, но жизнь уже уходила из него, и только долго и страшно двигался кадык на черной жилистой шее.

Его похоронили тут же на холме. Шахиева не забыли. Это о нем сложили песню друзья-автоматчики:

Старое изувеченное дерево распустилось, раны затянулись, пошли новые ветви. Маки цветут на холме, яркие, как та кровь, которую отдал здесь земле комсомолец Шахиев, выплеснувший навстречу битве всю свою молодую крепкую жизнь. И тихий ветер вторит мужественным и грустным словам песни:

С. Самсонов

БЕССМЕРТНЫЙ ТАНК

Волнуясь, Юра Суслов начал говорить:

— Ребята, уральцы создают свой танковый добровольческий корпус; и танки, и пушки, и автомашины — все делают за свой счет, на своих заводах в неурочное время. Когда все будет готово, — продолжал Юра, — уральцы вручат добровольцам танки и они поведут их в бой против Гитлера.

— Вот это да! — закричал Кузька Шмаков.

— Знаем!

— Слышали! — загудели ребята.

Сбор пионеров проходил бурно. Каждому хотелось высказаться раньше другого. И получилось так — не говорили, а кричали все. Особенно Леночка Губина. Даже Кузьма, самый красноречивый и горластый, не мог перекричать ее. У Леночки был такой звонкий, такой пронзительный голосок.

— Моя мама облигации внесла! Тысячу рублей! — кричала она.

— Облигации, облигации. Подумаешь, важность. А мой папа танки делает, — отвечал Кузька, перебивая Леночку.

— Зато моя мама шинели шьет для добровольцев, — пискливо доказывала Шура Гусева, самая маленькая, но бойкая девочка. Ее никто не слушал, но она продолжала говорить.

— Я пуговицы пришиваю, помогаю маме шить и даже глажу.

— Тише, ребята, тише! — кричал Юра. — Дайте же мне досказать. — Ти-ше!

Когда, наконец, все немного утихли, Юра заявил:

— Вот все вы кричите наперебой, и ничего из этого не получается. «Знаем, знаем». А что знаете? Как мы поможем отцам, братьям, матерям, знаете?! Ну, знаете?!» «Папа танки делает». А ты что делаешь? — спросил он Кузьку. — Шура вон пуговицы пришивает, а моя мама на заводе пушки делает, а Вовкин папка воюет, мама патроны готовит. Все что-нибудь делают. Только это не все.

В классе совсем стало тихо. Пионеры нетерпеливо, но внимательно смотрели на Юру. Он ведь у них вожак, он, конечно, что-нибудь придумал. Юра почувствовал свою силу и, сделав паузу, с волнением продолжал:

— А я так думаю, ребята. Мы тоже поможем взрослым. — Он перевел дух и коротко закончил: — Купим свой пионерский танк…

— И назовем его «Пионер», — перебила Шура.