Наша родная - Лев Леонидович Сорокин Страница 52

Они повиновались, когда он приказал им двинуться, но сделали это неохотно, с явным пренебрежением к нему. Он прикрикнул — они замедлили шаг… Вот так история! Он не знал, как ему поступить. Пустить в ход автомат не хотелось: не приказано, — а без этого они отказывались слушаться. Желая попугать, он направил автомат на белобрысого, но тот вместо ожидаемой покорности обернулся и осклабился, показав крупные желтые зубы, как у матерого волка. Что делать?

Взгляд Чибирева упал на пустую консервную банку, висящую на сучке на дереве. Обыкновенная консервная банка. Из-под зеленого гороха или сушеного супа, какой употреблялся в гитлеровской армии. Кто-то забросил ее туда, или, может быть, зашвырнуло силой взрыва (вокруг виднелось много воронок). Только на одну секунду глаза маленького солдата задержались на ней, а затем, небрежно взглянув на пленных, он вскинул автомат к плечу и нажал на спуск, истратив три патрона.

Коротко прозвучала трель автомата. Мастерской выстрел! Развороченная пулями банка, звякнув, упала на землю. И в ту же минуту оскорбительно-наглое выражение на лице белобрысого сменилось тупой покорностью. О, они знали цену хорошей автоматной очереди! Чибирев, не глядя, но видя все, мотнул головой, сделав движение автоматом, как будто загребал их всех. Они послушно пошли… вышли на дорогу… А он, внезапно вернувший себе уверенность, чувствуя, что он победил, и победил окончательно, шел и, нажимая украдкой на спусковой крючок, медленно соображал, как случилось, что автомат его пуст.

Постепенно он припомнил, что израсходовал магазин в самом начале боя, когда они спрыгнули с танков, а перезарядить автомат не успел и, следовательно, те три патрона, которыми он продырявил банку, были последними. Следовало перезарядить немедленно, запасный магазин имелся в кармане, но могли заметить немцы, а Чибирев не хотел этого, и смело шагал за ними с пустым автоматом. Он шел и всю дорогу сердился, — сердился потому, что ему тоже хотелось в бой, и мучился сознанием, что не может перезарядить автомат…

«Я — ГВАРДИЯ»

Пулеметчика Шахиева любили за хороший характер. Это был низенький веселый татарин с горячими глазами, в которых, когда он сердился, начинали прыгать злые огоньки. В такие минуты он становился молчалив и упрям — ничем не сдвинешь. Впрочем, сердился он редко. Характер у него был действительно золотой. Только в бою Шахиев распалялся и тогда становился страшным, с каменно-стиснутыми губами, с посеревшим лицом, на котором выделялись горящие глаза.

При своем небольшом росте он обладал недюжинной силой: никто в батальоне не мог повалить его. О силе говорили и его плечи, и твердые мускулистые руки, и весь он, широкий и ладный, как молодой дубок.

В памятном бою, когда Шахиев принял на себя огонь немецких пулеметов, они — мотопехота и танки — имели задачу: захватить переправу и удержать ее до подхода главных сил. Это был только передовой отряд — два взвода на танках. Стремительным броском танки вышли на исходную позицию для штурма, сбросили десант, и бой начался в ту же минуту, как наши пехотинцы появились из-за холма перед спуском к реке.

Бой разгорелся так быстро, что Шахиев и его второй номер Шакир Низамов, спрыгнув с танка с пулеметом, не успели ни окопаться, ни найти надежного укрытия. Взбежав на пригорок, на котором росла одинокая вишня, они залегли, открыв огонь по противнику. С холма хорошо были видны река, извилистой дугой огибавшая поселок, мост, немецкие окопы по эту сторону реки и большие каменные дома — по ту. Мост был цел; необходимо было захватить его, пока гитлеровцы не успели взорвать.

С холма хорошо было видно и то, как ползли по грязной весенней земле в пятнах еще не успевшего стаять снега наши автоматчики и как немцы ожесточенно палили, перебегая из окопа в окоп, по мере того, как приближались автоматчики.

Огонь пулемета Шахиева, деловитый, сосредоточенный, сразу задал общий тон. Пехотинца всегда веселит, когда он слышит свой пулемет. Под прикрытием этого огня автоматчики неудержимо продвигались вперед, сползая по склону, гитлеровцы же не могли поднять головы и стреляли неприцельно, так как Шахиев бил прямо по окопам.

За рекой поняли, какую опасность таит существование этого пулемета. Огонь трех немецких станковых пулеметов обрушился на Шахиева. Трассирующие пунктиры протянулись из окон каменных корпусов за рекой к холму с одиноким, искривленным ветрами, деревом. Они ударили совсем близко, прошлись строчкой по горизонтали, словно надрезая вершину холма, поднялись выше… Внезапно будто град застучал над головой Шахиева и его друга Шакира. Посыпались веточки, несколько пуль ударили в ствол дерева, расщепив его. Тонкий звенящий звук наполнил воздух. Но, заглушая этот звук, стучал и стучал пулемет гвардейца Шахиева.

Послышалось характерное нарастающее завывание. Мина! Она ударила в подножие холма. Еще не успел рассеяться синий дымок — ударила вторая, ближе. Шахиева осыпало землей, осколки прошелестели где-то над головой.

— Уходить надо! — прокричал Низамов над ухом товарища. Снова мина. Перелет. Значит, следующая — в цель.

— Пошли! Гайфутдин!

Шахиев не отзывался. Он и пулемет составляли в эти минуты одно целое. Низамов видел только его плечо и профиль лица с крепко стиснутыми побелевшими губами. Внизу все еще ползли автоматчики, накапливаясь для атаки.

— Уходи! — вдруг закричал Шахиев, не отрываясь от пулемета. Низамов покрутил головой, как бы говоря: вместе.

Опять завыла мина.

— Уходи! — повторил Шахиев и ожег товарища взглядом, в котором клокотала ярость боя. — Уходи, пожалуйста! Приказываю!

Осколок ударил Низамова в ногу, и второй номер пополз, зажимая рану рукой. Пулемет на холме продолжал стрелять.

Мимо, пригибаясь, пробежало отделение автоматчиков. Товарищи видели, как новая мина накрыла холм. Конец… нет, жив! Когда рассеялся дым и перестала падать земля с неба, Шахиев по-прежнему лежал за пулеметом и маленькое порхающее пламя билось у черного глазка «максима».

— Уходи, Шахиев! Убьют! — крикнул, пробегая, кто-то из автоматчиков.

— Я — гвардия! Моя никуда не ходи! — донесся сквозь