Цена жизни - Жанна Александровна Браун Страница 15

Это были редкие часы, когда Марина Павловна позволяла себе расслабиться. По дому все сделано. Обед готов. Никаких срочных дел не предвидится. Она садилась в кресло и хотела читала, хотела вязала, но чаще всего в теплую погоду слушала вентилятор.

На шестой этаж со двора, не стесненного домами, звуки города почти не долетали. Марина Павловна выключала радио, и в квартире устанавливалась негородская тишина. Когда город продувал северо-западный ветер, круглый вентилятор под потолком пел разными голосами от колоратуры до крещендо, будто приносил в дом обрывки песен разных стран. При северо-восточном — выл яростно и злобно, точно зверь, упустивший добычу. А при южном — уютно гудел, напоминая Марине Павловне детство. Так гудела голландская печь, щедро накормленная сухими березовыми поленьями.

Когда дрова прогорали, а жаркие угли еще не подернулись сизым пеплом, Марина Павловна и ее старший брат Владислав садились на коврик перед печкой и жарили нанизанные на вязальные спицы кусочки черного хлеба или закапывали в горячую золу картофелины.

Иногда к ним присоединялась мать Анна Сергеевна. И тогда начиналось, как говаривал брат, духовно-гастрономическое пиршество. Владислав щепкой выкатывал из печи обугленные картофелины, Мариша остужала их, перебрасывая с руки на руку, — лица и руки у всех делались черными, а Анна Сергеевна рассказывала смешные случаи из своей гимназической жизни, о гражданской войне.

Однажды Анна Сергеевна проспала урочный час и помчалась в гимназию, надев в спешке разные ботинки: один черный, а другой белый и… в вестибюле попалась на глаза директрисе, которая встречала члена попечительского совета, величавую даму в громадной шляпе с пером.

Узрев Анну в разных ботинках, директриса заледенела и поднесла к глазам лорнет, решив, вероятно, что ей изменили глаза. А величавая дама многозначительно изрекла:

— Теперь вы убедились, дорогая, к чему приводит равенство?

Из рассказов о гражданской войне Мариша с Владиславом больше всего любили почти анекдотический случай. Анну Сергеевну послали в соседнее село, в штаб за медикаментами. На обратном пути Анна Сергеевна заблудилась и попала в незнакомое село, где было много каких-то военных, но кто они, в темноте понять было трудно. Анна Сергеевна подъехала к ближайшей избе и постучала кнутовищем в освещенное окно. Окно распахнулось, и в свете керосиновой лампы возник черноусый красавец, перетянутый портупеей. Вид у него был явно не свой. Анна Сергеевна испугалась и от испуга забыла, как надо спрашивать.

— Месье, — пролепетала она по-французски, — простите, какого цвета ваши войска?

— Зеленого, мадемуазель!

— О! — воскликнула Анна Сергеевна. — Зеленый цвет мне не к лицу!

И, хлестнув коней, вихрем промчалась через село.

Но чаще всего Анна Сергеевна рассказывала, как они с отцом познакомились. Эта история была в семье коронной. Отец и мать столько раз рассказывали ее, что с годами Марине Павловне начало казаться, будто она видела происходившее с родителями собственными глазами.

В мае восемнадцатого года Анне Сергеевне исполнилось семнадцать лет. Она жила на Петроградской стороне, в этом же доме и в этой же квартире, вдвоем с матерью. Отец, горный инженер, погиб в шестнадцатом году, накануне революции, в чине штабс-капитана. Мать болела, а Анна нигде не могла найти работу. Да и что она, вчерашняя гимназистка, умела? Перебивались, продавая оставшиеся вещи и кое-какие украшения.

В тот знаменательный день Анна положила на самое дно сумочки последнюю драгоценность — обручальное кольцо матери — и отправилась пешком на Мальцевский рынок. На извозчика денег не было.

Погода в этот день стояла классическая: чистое небо, яркое солнце, ни ветерка, в парках и садах уже появилась зелень. Анна шла, радуясь весне и поглядывая на себя в уцелевшие кое-где стекла первых этажей и витрины магазинов. Она сама себе нравилась, в белом платье с матросским воротником и в голубой ленте, перехватившей волосы над лбом, чтобы не лезли в глаза. Голод, разруха, безнадежно больная мать — все это было. Но семнадцать лет — это семнадцать лет…

А на рынке шла облава. Торговцы метались, прятали товары, пытались удрать сквозь оцепление, и было им не до купли-продажи… Анна едва не заплакала. Накануне они с матерью доели последние четыре картофелины.

Она в растерянности стояла напротив рынка и смотрела, как бежали по улице какие-то люди с мешками, а за ними гнались красноармейцы. Невдалеке от нее возле дома с облупившейся штукатуркой грузили на машину мешки с мукой, а сверху пятерых парней с завязанными за спиной руками.

Спекулянты, догадалась Анна. И правильно. Разве справедливо, когда у одних много, а у других совсем ничего?

Рядом с Анной в подворотне дома раздался выстрел, за ним другой. Ей стало страшно. Она побежала, но тут же остановилась в растерянности, не зная, куда бежать. Возвращаться домой с пустыми руками нельзя. Где, кроме рынка, продать кольцо или обменять его на продукты, не знала. Оставалось единственное: идти с поклоном к Варваре… Двоюродная сестра отца Варвара, женщина немолодая и прижимистая, припрятала на черный день немало съестного и ценного.

Анна не любила Варвару за скаредность, но иного выхода не было. Конечно, в долг она не даст, но в залог под кольцо может и расщедриться. Анна решительно свернула за угол и увидела дерущихся: красноармейца и дюжего мордатого мужика. Они катались по земле, и было видно, что красноармеец теряет последние силы…

Мужик был явно из тех, кто бежал от облавы… Анна метнулась было в сторону, но злость на спекулянтов остановила ее. Это из-за таких, как он, облава! Это из-за таких, мордатых, она вынуждена теперь идти и унижаться перед неприятным человеком!

Красноармеец глухо вскрикнул. Анне показалось, что он застонал. Она подбежала ближе, сняла туфлю и изо всех сил ударила мордатого каблуком по голове. Удар пришелся в висок. Мужик дернулся и потерял сознание.

Анна стояла, отупев от испуга, с туфлей в руке, и смотрела на оживавшего красноармейца. Он был таким худым и слабым, что Анна пришла в себя и начала вытаскивать его из-под мужика. Как потом он сказал ей:

— Всего несколько дней, как из лазарета…

И стриженные наголо светлые волосы еще не успели отрасти.

— После сыпучки…

После сыпного тифа, догадалась Анна.

— Спасибо, барышня. Здоровый мужик, думал, конец мне пришел… А ты, видно, из сознательных?

Анна не знала, какая она, но помогла красноармейцу связать мордатого, пока тот был без сознания, а потом доставить на извозчике в какой-то комитет.

— Как звать-то тебя, спасительница? — спросил красноармеец, когда они ехали