И она поблагодарила богов - Юсси Адлер-Ольсен Страница 77

которую когда-либо породила вселенная. Да, те слова ранили глубоко, но в самые тяжелые минуты они же служили утешением. Как сейчас. Разве человек не ищет всегда облегчения? И какое облегчение может быть слаще, чем сбросить с себя бремя ответственности за стремление к тем райским высотам, к которым должна вести жизнь? Зачем к чему-то стремиться, если жизнь — всего лишь пустяк?

Нет, за себя он не боялся.

— Ты больше пальцем не прикоснешься к Мари тен Хаген, — произнес он.

Звонок одного из телефонов на столе прервал взгляд, которым одарил его де Вирес. Тот снял трубку, выслушал сообщение, и лицо его постепенно изменилось. — Сейчас буду, — сказал он. — Передай этой молодой особе, чтобы завтра утром зашла ко мне в кабинет, если только она не решит остаться на вилле.

Он положил трубку и с явным волнением уставился на стеклянный цилиндр лифта, скользивший по фасаду зеркального дворца на противоположной стороне площади. Лифт успел трижды перевезти деловых людей вверх и вниз, прежде чем де Вирес мрачно посмотрел на Петера. — Я должен представить твой набросок плана действий своим нанимателям. А ты пока продолжай над ним работать. Набросок должен быть у меня в четверг, ясно?

— В четверг я никак не успею. Самое раннее — в пятницу.

— В четверг, понял? Мы с тобой свяжемся. А теперь уходи. И не забудь мобильный!

Петер забрал телефон со стола в приемной и заметил, что у секретарши дрожат руки.

Странно для женщины, которая всегда казалась такой ледяной и уравновешенной.

Шелковое платье Хелен гладко облегало ее грудь и бедра, когда она открыла входную дверь. Ее лицо озарилось — то ли от растерянности, то ли от радости.

Петер сразу перешел к делу, невзирая на ее протесты. Он положил ладони на скользкий шелк на ее бедрах, мягко подтолкнул ее в прихожую, обнял за плечи, увлек в гостиную и поцеловал.

Но она почувствовала это. Своим обостренным чутьем уловила, что что-то не так, и этот поцелуй — последний. Упираясь ладонями в его плечи, она отступила на шаг назад и попыталась прочесть ответ в его глазах.

— Я все знаю, — произнес он беспощадно. И к чему было тянуть? Он ведь и сам пользовался такими методами. — Все это время ты была послушной шпионкой Марка де Виреса.

Ее хватка на его плечах усилилась. Уголки ее губ напряженно застыли.

Она оставалась загадкой. Знал ли кто-нибудь хоть что-то о Хелен? Конечно, воротилы нефтяного спот-рынка[44] в Роттердаме хорошо знали ее деловой голос и хватку — они ведь общались с ней ежедневно, и при столкновении деловых интересов она была невероятно заметной и эффективной фигурой. Но знали ли они ее истинные мотивы? Знал ли хоть кто-нибудь, откуда она родом и к чему стремится?

Петер видел ее документы. Они говорили об удивительной приспособляемости. Работает ли она в Багдаде или Венесуэле — разницы, казалось, не было никакой. Не меньше десятка нанимателей превозносили ее договороспособность и преданность в таких невероятно лестных рекомендациях, что невольно напрашивался вывод: этих отзывов она добилась не в самом вертикальном положении тела, как и многие другие женщины с ее внешностью.

Петер встретился с ней взглядом. Ему следовало бы люто ненавидеть ее за предательство. Ненавидеть за все слова, что она шептала ему на ухо. Ненавидеть за беду, которую она помогла на него навлечь. И все же, когда она вцепилась пальцами в его пиджак, он почувствовал лишь жалость.

Она даже не пыталась оправдываться. — У меня не было выбора, я боялась, — прошептала она.

«Я знаю», — подумал он.

— Но я способна любить! — с отчаянной искренностью произнесла она. — Я люблю тебя, Петер. Правда люблю.

Он поверил ей. Она могла любить, если хотела, и, возможно, действительно любила его какое-то время, но теперь это уже не имело значения по многим причинам. — Тогда скажи, что мне делать теперь, когда все зашло так далеко?

— Нам нужно уехать отсюда, Петер. Далеко-далеко. — Она взмолилась с непривычной для нее смесью отчаяния и надежды: — Давай сбежим. В Полинезию, в Парагвай, на твой любимый Борнео.

Петер высвободился из ее объятий. — Я спросил твоего мнения о том, что делать мне, а не нам. И ответа не получил. Извини, Хелен.

Она застыла. Любви в ней больше не было — она испарилась в тот же миг, как пришло осознание. Все очень просто. В последующие секунды ею руководили уже совсем другие соображения. Собравшись с силами в угасающем свете гостиной, она закурила сигарету с тем невозмутимым изяществом, которого требовала минута. — Тебе? Что делать тебе?! — Она выпустила струю белого дыма, прорезавшую лучи заходящего солнца. — Тебе остается только стараться изо всех сил и подчиняться приказам. Может, тогда он сохранит тебе жизнь.

Хелен уже потеряла интерес к разговору: все, что нужно, было сказано. Свою задачу она выполнила. С чувственностью, покорностью и, возможно, с надеждой на иную судьбу она на какое-то время потянулась к нему, а теперь все было кончено. Момент упущен. Он снова остался один. И странное дело — облегчения это не принесло.

«Где ты сейчас мыслями, Хелен?» — подумал он, глядя на сигарету, прилипшую к ее холодным губам. В мире Хелен всегда хватало путей к отступлению. Множество тихих гаваней, где можно укрыться.

— А теперь иди к своей старой вешалке, Петер. — Она посмотрела ему в глаза так, словно прикидывала, как бы их выцарапать. В ее взгляде умерли все чувства. На долю секунды ему стало больно, но он справился с собой. В конце концов, именно это ее состояние и было настоящим. Любовь и нежность всегда были лишь актерской игрой, лазейкой к нормальной мещанской жизни.

Затем она отвернулась. — Вали обратно на свой темный чердак к Мари тен Хаген и оставь меня в покое. — Вот и все слова. Сухие, бесцветные и пугающе безразличные.

Он огляделся вокруг, мысленно прощаясь с этим домом. Сделал глубокий вдох, отпуская эти образы и запирая их в памяти.

Он знал, что закрывает эту дверь за собой в последний раз. Их былая нежность превратилась в прочитанную главу, если она вообще когда-либо была написана.

Когда он шел к развязке, где оставил машину, под его ногами похрустывал гравий, предвещая скорые холода. Теплый выдох облачком застывал в воздухе. Он остановился, чтобы впитать этот миг, и именно поэтому услышал, как под чьими-то ногами