280+1. Из клетки на свободу. - Аня Свободная Страница 7

● по звуку двери — металлическая, с пружиной, открывается наружу, петли скрипят на одной и той же ноте.

И это только то, что я уже собрала за два дня. Каждый раз, когда ты приходишь, я добавляю в список ещё три-четыре детали. Я повторяю их про себя, как стихотворение, пока не засыпаю. Даже если ты вымоешь меня с хлоркой, оденешь в новое, вывезешь в лес и отпустишь, я всё равно пойду в полицию и выдам портрет, от которого тебе станет плохо.

А ещё я уже решила: как только выйду, первым делом пойду к стоматологу и сделаю слепки зубов. На твоих руках останутся следы — я гарантирую. И ДНК под ногтями, если ты подойдёшь близко.

Ты можешь стереть видео. Можешь сжечь это место. Можешь убить меня. Но если я выйду живой, ты сядешь. Точка.

Поэтому сейчас у тебя два реальных варианта:

Открываешь клетку, выводишь меня на ближайшую дорогу с завязанными глазами и исчезаешь навсегда. Я дам тебе 24 часа форы, прежде чем пойду в полицию. Может, успеешь уехать куда-нибудь, где нет экстрадиции.

Продолжаешь. И тогда я сделаю так, что твою фотографию узнает каждый мент в радиусе тысячи километров.

Ты всё ещё уверен, что ничем не рискуешь?

Конечно, я сильно рисковала, говоря так. Но сказала — из ненависти и боли, которые оказались сильнее чувства самосохранения.

Он некоторое время думает, глядя на меня в упор. Потом, видимо, что-то решает.

— Видно, что с тобой не выйдет ничего хорошего. Ты вымоешься, я дам тебе новую одежду. Потом я усыплю тебя хлороформом и вывезу туда, где тебя освобожу. При любой попытке поцарапать или укусить меня ты никогда отсюда не выйдешь.

Я долго смотрю на него. Ни облегчения, ни радости. Только холодное, внимательное изучение.

— Ты хочешь услышать «да, я согласна»? Хорошо. Я согласна. Я не буду царапаться и кусаться, когда ты откроешь клетку. Я выйду. Вымоюсь. Оденусь. Я даже отвернусь сама, когда ты поднесёшь тряпку с хлороформом, чтобы тебе было удобнее.

Но запомни три вещи, и запомни навсегда:

Я всё равно найду тебя. Может, через год. Может, через десять. Ты будешь думать, что всё кончилось, и вдруг кто-то постучит в дверь. И это буду я.

Каждый день до этой встречи я буду жить полной жизнью: учиться, любить, путешествовать, кормить своих котов. А ты будешь вздрагивать от каждого звонка и каждого шороха.

Когда я найду тебя, я не буду вызывать полицию сразу. Сначала я просто подойду и скажу: «Привет. Помнишь меня?» И посмотрю тебе в глаза. А потом уже решу, что дальше.

Так что да. Открывай клетку. Делай всё, что сказал. Я не буду сопротивляться. Потому что теперь у меня есть вся оставшаяся жизнь, чтобы сделать так, чтобы ты пожалел, что отпустил меня живой.

Я выпрямляюсь на коленях. Голая, измождённая, но впервые за всё время — абсолютно спокойная.

Я готова. Твой ход.

Я чувствую, как тряпка прижимается к лицу. Секунда: сладкий, тошнотворный запах. Просыпаюсь от холода и боли в плечах. Голова раскалывается, во рту привкус химии. Глаза открываются медленно.

Я на спине. Голая. Руки вытянуты вверх и в стороны, привязаны к спинке кровати широкими кожаными ремнями. Ноги разведены, лодыжки зафиксированы у нижних углов. Натяжение такое, что я не могу даже свести колени.

Комната незнакомая. Тёплая, чистая, с тяжёлыми шторами. На стене — большое зеркало напротив кровати. Чтобы я видела себя. И его.

Он сидит в кресле в углу, в халате. Смотрит спокойно, как будто ждал именно этой секунды.

Игра будет длинной.

— Проснулась, Ань?

Голос мягкий, почти ласковый.

— Я же обещал, что всё будет хорошо. Просто по-другому.

Я дёргаюсь. Ремни впиваются в кожу, но не поддаются ни на миллиметр. Голос срывается:

— Ты обещал отпустить…

Он встаёт, подходит ближе. Садится на край кровати.

— Я отпустил тебя из клетки. Ты же сама просила хлороформ, помнишь? Я выполнил всё слово в слово. Только место освобождения я выбрал сам.

Пальцы скользят по моей щиколотке. Я вздрагиваю всем телом.

— Теперь ты дома. Навсегда. Только ты и я. И никто никогда не найдёт.

Он наклоняется ближе. Шепчет прямо в ухо:

— Ты же знаешь, что уже не уйдёшь. Даже если я развяжу тебя прямо сейчас, ты останешься. Потому что теперь ты понимаешь: сопротивляться бесполезно. Я всегда выиграю.

Я закрываю глаза. Слёзы текут сами. Не от боли. От понимания, что он, возможно, прав. Он целует меня в висок. Тихо, почти нежно.

— Добро пожаловать домой, Ань.

И в этот момент я впервые за всё время действительно ломаюсь. Не от ремней. А от того, что больше не вижу ни одного выхода.

Он начинает гладить мои груди, целовать в сосок. Я резко втягиваю воздух через стиснутые зубы. Тело напрягается до боли в суставах, ремни впиваются в запястья и лодыжки. Глаза широко открыты, смотрю прямо в потолок, не на него.

— Не надо… — голос дрожит, но я не отворачиваюсь и не прошу — просто… не надо.

Когда губы касаются соска, я закусываю губу до крови. Не кричу. Не плачу. Только один раз коротко выдыхаю, будто меня ударили под дых.

Ты можешь делать всё, что хочешь. Сейчас. Сегодня. Год. Но каждый раз, когда ты будешь прикасаться ко мне, я буду вспоминать вкус солёной воды в той клетке. И ненавидеть тебя ещё сильнее. Ты не получишь меня. Даже если получишь тело.

Делай своё дело. Я уже всё решила. И когда-нибудь, пусть через десять лет, ты проснёшься от того, что я стою над тобой с ножом. Или с кислотой. Или просто смотрю, пока ты горишь. Ты выиграл эту ночь. Но войну — нет.

Закрываю глаза. И больше не издаю ни звука. Ни стона. Ни всхлипа. Ни мольбы. Только тишина и ненависть.

Он гладит меня между ног, вставляет палец, ласкает клитор… Тело предаёт. Я чувствую, как мышцы невольно сокращаются, как кровь приливает, как дыхание сбивается, несмотря на всё моё желание остаться холодной. Это физиология. Это не я. Зубы впиваются в нижнюю губу так сильно, что вкус крови заполняет рот. Глаза остаются закрытыми. Я не дам тебе увидеть даже тени удовольствия.

Ты трогаешь тело. Только тело. Внутри меня — пустота. Холодная, чёрная, абсолютная. Там нет ни страха, ни стыда, ни желания. Там только одно предложение, которое я