280+1. Из клетки на свободу. - Аня Свободная Страница 6

— Потому что они честные. У дворовых котов всё на лице написано. Голодный, подойдёт и мяукнет прямо в глаза. Боится — отойдёт на три шага и будет смотреть из-под машины. Доверяет — придёт и ляжет рядом, даже если ты его никогда не гладил. Они не притворяются. Не лгут. Не обещают «вечную любовь», а потом не исчезают. Когда я кормила Пирата, он никогда не думал: «Ага, раз дала сосиску, значит, теперь я ей что-то должен». Он просто ел, мурлыкал и уходил жить свою кошачью жизнь. Никаких игр, никаких условий. И ещё… они выживают. Сами. Без хозяина, без тёплого дивана, без гарантий завтрашнего дня. И всё равно каждое утро выходят во двор, греются на солнце и верят, что сегодня будет еда.

Я смотрела на них и думала: вот бы и мне так уметь. Не ломаться. Не просить. Просто жить дальше, даже когда всё против тебя.

Я чуть улыбаюсь, еле заметно.

— Поэтому я их и люблю. Они напоминают мне, какая я хочу быть. Даже сейчас. Особенно сейчас.

— Ты можешь вернуться к своим котам — со временем. Но сначала должна подчиниться мне.

Я смотрю на него долго, очень долго. Глаза сухие, голос ровный, будто я говорю о погоде.

— Нет. Я не «подчинюсь сначала, а потом вернусь». Потому что если я подчинюсь хоть раз, хоть на секунду, я уже никогда не вернусь к своим котам. Не той Аней, которая их кормила. Ты заберёшь не только тело. Ты заберёшь меня целиком. И оставишь вместо меня пустую оболочку, которая будет бояться собственного дыхания. Так что выбора у тебя на самом деле нет. Либо ты отпускаешь меня сейчас, целую, живую, с душой на месте. Либо ты получишь только труп. Рано или поздно. Потому что я лучше умру здесь, на этом холодном полу, чем выйду отсюда твоей. И когда-нибудь, когда ты будешь сидеть один в своей пустой квартире, и никто не придёт, никто не позвонит, никто не посмотрит на тебя без ужаса, ты вспомнишь этот момент. И поймёшь, что сам всё решил.

Я отворачиваюсь к стене и больше не говорю ни слова. Тишина становится тяжелее любого крика.

— Допустим я тебя отпущу. А ты не боишься, что записи, сделанные здесь, в клетке, будет смотреть весь интернет?

Я поворачиваюсь медленно. Лицо бледное, губы потресканные, но глаза, чёрные, горящие.

— Ты правда думаешь, что меня это остановит? Да, я боюсь. Я очень боюсь, что эти записи появятся. Что их увидят родители. Лиза. Одногруппники. Будущие работодатели. Что кто-то будет дрочить на то, как я сижу голая в клетке и плачу. Это будет больно. Это будет унижение на всю жизнь. Но знаешь что? Это всё равно будет МОЯ жизнь. Я буду жить с этим позором. Я буду ходить по улицам, зная, что кто-то где-то это видел. Я буду просыпаться по ночам и вспоминать. Но я буду просыпаться СВОБОДНОЙ. А если я сейчас подчинюсь, я останусь здесь навсегда. Даже если ты потом вывезешь меня в какую-то квартиру и будешь называть «своей девушкой», я всё равно буду в клетке. Только невидимой. И каждый день буду умирать заново. Так что выбирай. Опубликуешь записи, значит опубликуешь. Я переживу. Я найду психолога. Я напишу книгу. Я буду рассказывать об этом другим девочкам, чтобы они знали, как выживать. Я превращу твой «компромат» в своё оружие. А если ты их не опубликуешь… значит, ты просто трус, который даже шантажировать нормально не умеет.

Я пододвигаюсь вплотную к решётке. Голос опускается почти до шёпота.

— В любом случае я выйду отсюда. Либо на своих ногах. Либо в чёрном пакете. Но твоей я не останусь. Никогда.

— Ну а если ты выйдешь? Что ты скажешь подруге, родителям, знакомым?

Я смотрю прямо, без тени сомнения.

— Я скажу правду. Всю. От первого до последнего дня. Я скажу: «Меня похитил вот этот человек (назову твоё имя, если узнаю, или подробно опишу внешность, голос, всё, что запомнила). Он держал меня голой на цепи в клетке в подвале. Морил голодом и жаждой. Снимал на видео. Пытался сломать».

Я пойду в полицию в тот же день, как выйду. Сдам все улики, которые успею сохранить: слюну на бутылках, волосы, следы твоей обуви на полу, записи с камер, если ты их не успеешь стереть. Я потребую экспертизу ДНК, осмотр места, всё по полной.

Я дам интервью. Не анонимно. По имени и фамилии. Я буду говорить на камеру, пока лицо не посинеет. Пока каждая девочка в стране не узнает, как выглядит человек, способный на такое.

И да, я расскажу родителям. Маме будет больно. Папе тоже. Но они меня обнимут и скажут: «Мы с тобой, доченька». Потому что они нормальные люди.

А ты? Ты будешь сидеть и ждать, когда к тебе придут. И придут обязательно. Потому что я не исчезну тихо. Я буду кричать на всех углах. И даже если ты успеешь сбежать в другую страну, я найду способ сделать так, чтобы твоё лицо висело на всех сайтах Интерпола. Я потрачу на это годы, все деньги, какие у меня будут, но я тебя достану.

Вот чем ты рискуешь. Поэтому сейчас у тебя последний шанс решить по-хорошему: открыть клетку, вывести меня на улицу и исчезнуть самому, пока я ещё не знаю, как тебя зовут и где я нахожусь. Дать мне шанс промолчать ради собственной безопасности.

Или продолжать. И тогда вся страна узнает, кто ты.

Тик-так. Время пошло.

— В любом случае ты не узнаешь, как меня зовут и что это за место. Никаких образцов у тебя, конечно, не останется. Ты будешь тщательно вымыта, одежда — новая. Тем более непонятно, где ты возьмёшь данные с камер.

Я улыбаюсь. Впервые за всё время — спокойно, почти ласково.

— Ты правда думаешь, что я ничего не запомнила? Я уже знаю:

● рост примерно 178–180,

● голос с лёгкой хрипотцой и характерным «р», как у людей из Подмосковья или юга Тульской области,

● шрам на правой кисти (я видела, когда ты ставил бутылки),

● запах одеколона — старый «Fahrenheit», его сняли с производства лет десять назад,

● на левой руке часы с треснувшим стеклом и браслетом из нержавейки,

● на полу в углу я видела кусок газеты — «Наша Нива» или «Подмосковье сегодня» от 23 ноября,

● в комнате где-то рядом работает холодильник «Бирюса» — я слышу