Ленты и ножи - Елена Сокол Страница 6

Сестры галдят, точно воробьи. Одна ищет свои туфли, вторая психует, что не получается завязать шнурки. Я останавливаюсь в коридоре, чтобы бросить взгляд в зеркало.

Застегнутая наглухо рубашка, заправленная в унылую юбку длиной до колена. Белые носочки, громоздкие лоферы и эти тупые косы. Я с ними похожа на идиотку. Даже и не помню уже, когда в последний раз выглядела нормально. Забыла, какой была до всех этих событий.

– Учись прилежно, Марыля, – бросает мне мать на прощанье. – И да поможет тебе Бог!

– Ага, – бормочу я, выходя на улицу.

Здесь, в старом городе, дома так тесно прижаты друг к другу, что кажется, будто вся улица – один сплошной дом. Но это не так. Какие-то домишки совсем крошечные, другие – побольше. В одних живут богачи, в других люди еле сводят концы с концами. Некоторые жильцы держат лавки и кафе на первых этажах, а иные организовывают притоны – потому что туристов интересуют не только музеи: на запрещенке можно неплохо заработать. Каждый крутится как может. Зато с виду – культурно, чисто и тихо. Как мое отражение в зеркале.

Выйдя, я первым делом бросаю взгляд на дом напротив. Все знают, что скрывается за этим скромным фасадом. Отец говорит, что там живет Антихрист. Мать запрещает нам с сестрами смотреть в его окна, ведь дьявол не дремлет – он искушает нас каждую секунду. Но все, что я вижу, это неустроенная женщина средних лет по имени Надя. Вечерами к ней приходят мужчины. Озираются по сторонам прежде, чем войти. Остаются ненадолго, выходят довольными.

Мне нравится думать, что она, как и я, просто жертва обстоятельств. Или мужской хитрости и власти. Этот мир вообще заточен под мужчин, и женщинам часто приходится принимать правила игры, чтобы выжить.

Уже отойдя от дома на пару десятков метров, я оборачиваюсь. Вдоль красных кирпичных стен скользит фигура – парень в темных джинсах, черной куртке и низко надвинутом на лицо капюшоне. Он вроде молодой. Я делаю этот вывод, наблюдая за его походкой. Она осторожная, но легкая. Я бы даже сказала, уверенная. Но вот лица не видно. Он смотрит себе под ноги.

Останавливается у Надиного дома. Короткий стук в дверь, и та отворяется, затягивая внутрь его темный силуэт.

Интересно. Я прежде не видела, чтобы к соседке захаживали молодые клиенты. Мне хочется рассмотреть его ближе. И я ухожу, с трудом поборов в себе желание вернуться и заглянуть в окна ее дома.

По пути в церковно-приходскую гимназию при костеле Святого Миколая я сворачиваю к стадиону местного колледжа, чтобы пару минут постоять у забора и понаблюдать за сверстниками, у которых нормальная жизнь. Я тоже когда-то нормально одевалась, вела соцсети и вот так смеялась, сидя с подругами на скамье в школьном дворике. Несколько раз даже сбегала из дома на вечеринки к друзьям, пробовала алкоголь и сигареты.

Я не была популярной девчонкой. У меня было не особо много друзей, но они хотя бы были. А в Эльблонге вообще никого. В моем классе в гимназии учатся одни девушки, и у нас с ними не так уж много общих тем.

Сейчас я наблюдаю за теми, у кого есть настоящая жизнь. Они свободны. Нас разделяет забор, но кажется, будто мы из разных вселенных. Мне хочется быть как они. Там, среди них, мое место. Но, подавив в себе этот проблеск желания, я отправляюсь на учебу.

– Эй, монашка! Ты из какого века? – орет мне какой-то парень.

Я бросаю на него взгляд. Он симпатичный.

– Покажешь, что у тебя под юбкой? – смеется парень.

Они все одинаковые. Но я ловлю себя на мысли, что показала бы ему что угодно, если бы он увез меня отсюда на своей потрепанной «Вольво».

– Отстань от нее, – хлопает его по плечу друг, – она из гимназии.

– Говорят, девчонки из гимназии трахаются лучше всех, – ржет тот, не сводя с меня взгляда.

Я ухожу, чувствуя, как чертовы ленты, словно поводья, тянут меня на дно. Корни волос трещат от боли – так сильно мать затянула косы. Словно это была удавка или пояс верности, призванный уберечь меня от новых ошибок. Ее можно было понять. В их с отцом представлении у человека могло быть лишь два жизненных ориентира – семья и вера. Если появлялись какие-то другие интересы, их следовало немедленно выжечь из сознания. Физической болью и молитвой.

Со мной нужно было что-то делать. Ведь я отбилась от рук, попала в ловушку, расставленную дьяволом. Они искренне верили, что спасают меня. Но ни один из них даже не задумывался, что я чувствую на самом деле.

Глава 6. Дьявол

Сука. Какого черта я приехал в этот Эльблонг и приперся сюда, в этот грязный дом?! Наверное, мне просто нужно было ее увидеть. Нужно было понять, почему она так поступила. Зачем отказалась от меня, чем обрекла на жалкое существование в гнилом сарае возле старого деревянного дома, пропахшего плесенью и мышиным пометом.

Я зажмуриваюсь, когда перед глазами снова всплывают картины из прошлого. Крики вечно недовольной бабки, унизительные слова, боль от трости, которой она меня охаживала по спине, и грубые подзатыльники деда, которыми он сопровождал мое изгнание в сарай всякий раз, когда считал, что я в чем-то провинился.

Только пес по кличке Гром всегда радовался мне и с удовольствием проводил со мной время, пока меня не забрали в детский дом, едва мне исполнилось десять. Все из-за того, что кто-то из соседей вызвал тогда соцслужбу. Не знаю, можно ли назвать это удачей, ведь жизнь в детдоме больше походила на выживание, но там хотя бы кормили. Вернувшись в Смоленск после выпуска из учреждения, я застал на месте дома лишь головешки. Понятия не имею, что произошло, но я жалел лишь о том, что больше никогда не увижу любимого пса.

Дверь открывается, и я вижу ее. Надю. Ее обвисшая задница обтянута узкими джинсами, на дряблых руках виднеются татуировки. Морщинистая грудь похожа на желе, она трепыхается в широком вырезе шифоновой кофточки, которая ей не по размеру. Густые волосы, выкрашенные в кричащий рыжий, растрепаны и заколоты на макушке, а смазанная помада на тонких губах намекает на количество минетов, сделанных ею за вечер.

– О, новенький, – усмехается она.

Машет мне рукой, увлекая в глубь дома. Из спальни доносятся звуки популярной польской песенки о легкомысленной девчонке, но ты уже совсем не девчонка. И на твоих