И она поблагодарила богов - Юсси Адлер-Ольсен Страница 58

известно абсолютно все. Он окончательно закрепил за собой статус злейшего врага своего брата. Но даже это было не самым страшным. Хуже всего было то, что Рин, зная все, сам смертельно боялся. Боялся достаточно сильно, чтобы осознавать свою силу, и именно это взрывоопасное сочетание вынуждало Петера отнестись к нему со всей серьезностью. Ему оставалось либо идти в контратаку, либо выполнять требования Рина.

Официантка медленно подошла к столу и принялась убирать посуду. — Вы сегодня не пришли днем, как обычно, — сказала она.

— Да, не пришел. Думаю, теперь я появлюсь здесь нескоро. Мои четверги стали слишком загруженными, — ответил он, и в этот момент зазвонил телефон. Официантка тактично удалилась.

Голос в трубке звучал крайне раздраженно: — Ты где пропал?

Петер промолчал.

— Представители «Лоусон и Миннивер» уже в городе. Томас Клейн сейчас с ними.

Петер поблагодарил за информацию. Он предчувствовал нечто подобное. — Кто-нибудь еще в этом замешан? — спросил он.

— Да, у меня есть сильное подозрение, что кое-кто из «Кристи» тоже в деле.

Петер снова поблагодарил.

Глава 18

За последние двадцать пять дней Никки пережила больше, чем за всю свою прежнюю жизнь.

Ее мать убил собственный отец. Брат грозился с ней расправиться. Милле исчезла.

Она почувствовала свою женственность, когда взгляд Диди скользнул по ее низу живота. Раньше она никогда не путешествовала, а теперь побывала на другом конце света, на родине своих предков. Она унаследовала все окружавшие ее земные блага и впервые в жизни ощутила, как любовь способна пробудить страсть и дремлющую в ней женщину. Она нашла работу и тут же снова ее потеряла.

Началась новая, неизведанная жизнь под сенью бабочки — знака старших дочерей. Наступило время знамений, и проклятие дукуна вопило к небесам во всю силу. Иудин поцелуй дукуна горел на ее щеке.

И она осталась совершенно одна.

Никки ушла с приема в «Кристи» не оглядываясь, даже когда Аннеке Янссен кричала ей вслед.

Прохожие еще издалека замечали ее заплаканное лицо и в замешательстве отводили глаза. На привокзальной площади какой-то грязный, облепленный дерьмом чудила с дредами стаскивал с себя одежду, балансируя на одной узловатой, покрытой варикозом ноге. «Женщина!» — закричал он несколько раз, когда

Никки проходила мимо. — Женщина! Ну и паршиво же ты выглядишь!

В общем, день выдался скверный.

Она ввалилась в квартиру. «Дерьмо собачье!» — закричала она, пиная все подряд.

Она замолчала на мгновение, прислушалась и с грохотом распахнула дверь в комнату Милле так, что та ударилась о стену. Но кровать Милле была аккуратно заправлена. Самое печальное зрелище во всей комнате.

«Дерьмо!» — крикнула она еще раз, сжимая кулаки, пока слезы лились ручьем, а сердце бешено колотилось.

Немного успокоившись, она села перед монитором компьютера и уставилась на него так, словно это был ее единственный союзник, оставшийся в живых.

Она включила его и благодаря долгой практике уже через минуту блуждания по Сети наткнулась на фотографию Петера де Бура. Его глаза спокойно смотрели в объектив. При таком разрешении они казались невероятно пронзительными, мерцая сине-зеленым и грустным светом двадцать пять раз в секунду.

«Глупый идиот!» — вскричала она и нежно поцеловала мерцающее изображение. «Ты просто прелесть!» — прошептала она, гладя потрескивающий экран. «Клянусь бабочкой, проклятым дукуном и всеми чертовыми старшими дочерьми, я до тебя доберусь, Петер де Бур, уж это я тебе обещаю».

Она снова едва не расплакалась, закрыла картинку и уставилась в пустоту. Как ей теперь его заполучить? Она даже не осмелилась сделать первый шаг, когда у нее была возможность, а теперь ее уволили. Она покачала головой. К чему обманывать себя? С чего бы ей осмелиться, если она понятия не имела, как вообще флиртовать? Когда у нее не было ни малейшего практического опыта?

Погрустив над этим печальным фактом несколько минут, она снова поддалась притяжению мерцающего экрана. Какое-то время она наугад искала все подряд и ничего конкретного, как уже делала много раз. «Задротка!» — выругала она себя, раздраженная этой бессознательной и бесцельной погоней за тем, что она называла «хвостом паутины». Это было похоже на то, как собака гоняется за собственным хвостом. Она цеплялась за пустяки и ненужную информацию. За мелкие открытия во вселенском масштабе, за великие открытия, которые уже давно утратили всякое значение, за человеческие дела, заботы и полное бездействие.

Большую часть этих сведений она отправляла в архив своей памяти — в бездонные глубины любознательного ума. Всему находились мера и число. Какао-бобы обретали вес, Шелли — лицо[37], а прямо сейчас она читала о том, что в 1912 году в президента Теодора Рузвельта выстрелили во время выступления, но он согласился на помощь врачей лишь после того, как закончил свою речь.

Впрочем, это она и так знала.

Но это пришлось как нельзя кстати. Она наметила себе цель и, подобно Рузвельту, не собиралась отступать на полпути.

«Задротка!» — снова обозвала она себя и выключила компьютер.

Это должен быть последний раз, когда она глушит свою жизнь мерцанием всякой ерунды; это решение она только что приняла.

Двадцать минут спустя Никки нашла свою сестру Беа с полуобнаженным и слишком уж выпирающим животом на углу Блудстрат и Ньюмаркт, где та громко ругалась с чернокожей проституткой, которая была гораздо старше большинства здешних девиц.

— Вали отсюда! — прошипела Беа, когда Никки направилась к ней.

— Уйду, когда скажешь, где Милле.

Беа отвернулась и перенесла вес на другое бедро. — Я не видела ее уже почти неделю. Ты видела ее, Виллемейн?

Чернокожая проститутка безразлично выпятила толстую нижнюю губу, измазанную красной помадой, и лениво побрела прочь, так ничего и не ответив.

Никки вспомнила, как пару месяцев назад стало очевидно, что Беа, вопреки всем добрым советам и предостережениям, залетела. Все тогда качали головами, даже хозяин комнат, которые снимала Беа, — он вежливо, но твердо попросил ее найти другое место для работы. Хотя в его публичном доме творилось немало извращений и Беа была готова на все, совокупление с беременными в местный репертуар, как ни странно, не входило.

Вот почему теперь Никки приходилось искать ее здесь, на задворках популярных улиц красных фонарей, где Беа промышляла последние два месяца вместе со своей темнокожей подругой. У той был характер как у скороварки и настолько шаткие финансы, что никто больше не рисковал сдавать ей кабины.

Никки понимала, что эта незаконная уличная проституция — лишь вопрос времени. Здесь, в Валлетйес,