Провалы - Ольга Птицева Страница 42

— MoleRat в своем посте ссылается на заметки из семидесятых-восьмидесятых. Пропажи людей в конкретных районах. Вот, например, — Егор ткнул пальцем в экран, — Бирюлево, семьдесят восьмой год. Двое подростков ушли играть на пустырь и не вернулись. Нашли только велосипед. Марьино, восемьдесят первый. Пенсионерка вышла в огород и пропала. Люблино, восемьдесят третий. Рабочий со стройки не явился на смену, в бытовке остались его вещи.

— И в восемьдесят втором начали строить ПРВ-82, — подсказала Ника.

— Именно. В восемьдесят втором. Через год после того, как в Марьино пропала пенсионерка.

Тишина. Чай остывал в чашках. Виктор наконец зажег сигарету, повернулся к балкону и выдохнул дым в вечерний воздух. Не оборачиваясь, сказал:

— Леша Сомов.

— Что? — переспросила Соня.

— Мой одноклассник. Леша Сомов. Пропал в девяносто втором. Мне было четырнадцать, ему — тринадцать. Он вышел из дома в субботу утром и не вернулся. Искали две недели. Не нашли.

Виктор затянулся. Дым ушел в темноту.

— Мама тогда очень сильно испугалась. Неделю не выпускала меня из дома. Потом стала просить отца переехать. В другой район, подальше отсюда. Она уже и квартиру присмотрела в Теплом Стане. Уговаривала несколько месяцев.

Виктор затушил сигарету. Открыл шкафчик под раковиной, выбросил окурок в мусорный пакет.

— А отец вместо этого взял новый проект. Еще один дом. В нашем же квартале. Мать была в ярости. Они тогда чуть не развелись — единственный раз за всю жизнь. Кричала: ребенок пропал, тебе плевать, ты свои стены важнее семьи ставишь, а отец ей даже толком не отвечал, сидел за чертежами до ночи.

На кухне стало тихо. Только холодильник гудел, и за стеной у соседей бубнил телевизор.

— Я всегда считал, что мать была права. Что отец — упрямый, глухой, зацикленный на работе. — Виктор помолчал. — А теперь думаю: может, он этой работой своей пытался что-то изменить?

Тяжесть Виктора стала неподъемной — такой, что у Сони онемели плечи. Она задвигала ими, пытаясь разогнать кровь, сказала:

— Егор, проверь девяносто второй год. Рядом с Сыромятнической. Была ли стройка после пропажи мальчика?

Егор склонился над ноутбуком. Ника смотрела через его плечо.

— Есть, — сказал Егор. — ПРВ-82, корпус четырнадцать. Закладка фундамента — март девяносто третьего. Адрес — Нижняя Сыромятническая, 1.

— А пропажи до этого? — спросила Ника.

Егор полез обратно в архив. Листал, листал. Остановился.

— Девяносто первый год. Сыромятническая. Пропала женщина, сорок три года, вышла выгуливать собаку. Собаку нашли, женщину — нет.

— Как та девушка с лабрадором, — тихо сказала Соня.

— Как та девушка с лабрадором, — подтвердил Егор.

Он листал дальше. Красные точки «гиблых мест» одна за другой совпадали с синими точками строек. Бирюлево: пропажи в восьмидесятом — стройка ПРВ-82 в восемьдесят втором. Марьино: пропажа в восемьдесят первом — стройка в восемьдесят третьем. Люблино: пропажа в восемьдесят седьмом — стройка в восемьдесят девятом. У Сони захолодело в животе.

— Дома строили после того, как люди начинали пропадать, — сказал Егор. Голос у него был непривычно тихий. — Каждый раз.

От него отскакивали и тихонько звенели в воздухе маленькие кругленькие бусины чистого азарта, почти радости, будто он долго собирал пазл и наконец увидел цельную картинку.

— Эти дома как заплатки, — сказала Ника. — Дыра появляется, и кто-то ставит заплатку.

Все посмотрели на Виктора. Он стоял на пороге балкона, одной ногой внутри, другой — снаружи. Лицо ничего не выражало. Но Соня чувствовала, как внутри него медленно переворачивается плита и тяжело, со скрежетом сдвигается с места.

— Отец, — наконец сказал Виктор, — не строил дома.

Пауза.

— Он закрывал провалы…

Никто не ответил. Егор замер с пальцами над клавиатурой. Ника сидела с пугающе ровной спиной. Соня сжала чашку с остывшим чаем и боялась поднять на Виктора глаза.

— Дайте анкер, — прошептала Ника. — Без анкера не удержится.

Виктор зажег еще одну сигарету. Руки не дрожали. Только затянулся он с пугающей силой. Как воды хлебнул после долгого бега. Затяжка, выдох, затяжка. Дым уходил в августовскую ночь, и кухня пахла табаком, остывшим чаем и сыростью, как из глубокого подвала дома, который уже снесли. Вторая сигарета в руках Виктора догорела до фильтра, он затушил ее, убрал в мусорный пакет. Достал третью.

Тишина на кухне стала тяжелой. Произнесенные слова висели в воздухе вместе с дымом и не хотели рассеиваться. Егор сидел на полу с ноутбуком на коленях и молчал. Ника замерла на табуретке, прижав колени к груди. Соня стояла у стены и чувствовала их всех одновременно: Егоров азарт, уже остывший, свернувшийся в тугой комок тревоги; Никину сосредоточенную тишину, в которой что-то чуть слышно гудело; и Виктора — тяжелого, темного, стоящего спиной ко всем на пороге между квартирой и ночью.

— Давайте спать, — сказала Соня.

Егор поднял голову:

— Ты серьезно? Сейчас? Мы только что выяснили, что…

— Именно поэтому. Мы пьяные, уставшие и, если продолжим, начнем видеть связи там, где их нет. А утром еще звонить мифической Зинаиде Альбертовне…

Егор хотел возразить, но Ника положила ему руку на плечо. Он вздохнул и закрыл ноутбук.

— Ладно. Но подъем тогда в семь.

— В семь так в семь, — пообещала Соня. — Если сам в такую рань поднимешься.

Она раздала спальные места, радуясь возможности заняться чем-то простым и понятным. Егору досталось раскладное кресло в гостиной. Нике — диван, отгороженный в честь совместной ночевки ширмой. Виктору — кровать Ольги, если он, конечно, выйдет с балкона. Себе Соня взяла надувной матрас, расстелила его в гостиной, у окна, бросила сверху одеяло и подушки.

Ника молча ушла за ширму, забрав подушку и плед. Выглянула напоследок:

— Спокойной ночи. — Голос у нее был севший.

— Спокойной ночи, — ответила Соня.

Егор переоделся в футболку,