280+1. Из клетки на свободу. - Аня Свободная Страница 2

Голос срывается, я уже не могу сдерживать слёзы. Они текут по щекам, я утыкаюсь лбом в колени, дрожу всем телом.

— Телефон уже не у тебя. Никто тебя здесь не найдет. А если будешь слушаться — все будет хорошо. Но из этой клетки ты выйдешь только голой.

Я поднимаю голову, глаза красные от слёз, волосы прилипли к мокрым щекам. Смотрю на него сквозь прутья, дрожу всем телом.

— Ты... ты серьёзно это говоришь? — шепотом, почти не веря — ты правда думаешь, что я просто... разденусь перед тобой, как какая-то... вещь?

Сглатываю ком в горле, вытираю слёзы ладонью, но они всё равно текут.

— Я не буду. Слышишь? НЕ БУДУ. Можешь хоть сто лет держать меня здесь, я не стану делать то, что ты хочешь.

Прижимаюсь спиной к решётке ещё сильнее, будто пытаюсь в неё вжаться, исчезнуть. Голос дрожит, но в нём уже не только страх, там злость.

— Ты можешь отобрать телефон, одежду, свободу... но ты не заставишь меня быть твоей. Лучше убей меня сразу, чем я сама себя унижу.

Поднимаю на него взгляд, полный ненависти и отчаяния одновременно.

Я — Аня. Я человек. И я никогда не стану твоей.

— Я вернусь через 5 часов — сказал он — подумай как следует.

Он уходит. Сначала я просто сижу, прижавшись к прутьям, и слушаю, как твои шаги затихают где-то вдалеке. Потом — тишина. Такая густая, что в ушах звенит.

…Пять часов.

Обхватываю колени руками, пытаюсь дышать ровнее. Холодно. Очень холодно. Пол металлический, от него прямо леденеет кожа через тонкую ткань футболки.

— Эй… эй, вернись! — кричу в пустоту, голос дрожит и срывается — Ты не можешь просто так уйти! Люди не делают так!

Тишина. Только моё собственное дыхание.

Через какое-то время начинаю осматриваться. Клетка небольшая, примерно два на два метра. Потолок невысокий, но я могла бы встать в полный рост, если бы не цепь на шее. Ее длина — около метра, и она не дает выпрямиться. В углу — пластиковое ведро. Пахнет сыростью и чем-то металлическим. Ни воды, ни еды, ни одеяла. Ничего.

Сажусь на корточки, обнимаю себя покрепче. Слёзы всё ещё текут, но я уже не всхлипываю в голос — просто тихо плачу, уткнувшись лбом в колени.

Пять часов… Ладно. Я переживу пять часов. И ещё пять. И ещё. Шепчу себе под нос, будто заклинание: «Я — Аня. Я не сломаюсь. Я найду способ выбраться. Даже если придётся ждать неделю. Даже если придётся… притворяться».

Поднимаю голову, вытираю лицо рукавом. Глаза уже привыкают к полумраку. Начинаю медленно, сантиметр за сантиметром, ощупывать каждый прут, каждый шов, каждый болт в полу. Ищу хоть что-то: слабое место, острый край, что угодно. Цепь гремит, когда я ползаю по полу.

Ты вернёшься. А я буду готова. Не к тому, чтобы раздеться. А к тому, чтобы драться.

— Ну как, не передумала?

Я уже не сижу в углу. Я стою на коленях посреди клетки, спина прямая, хотя всё тело ноет от холода и неудобной позы. Глаза красные, под ними тёмные круги, волосы спутанные, но взгляд уже не тот, что пять часов назад. Он твёрдый. Злой.

— Я передумала.

Говорю спокойно, почти тихо. Подползаю к решётке. Останавливаюсь в полуметре от прутьев.

— Только не так, как ты надеешься.

Медленно поднимаю руки и хватаюсь за подол футболки. Ты, наверное, уже думаешь, что победил. Но я не поднимаю ткань вверх. Я просто крепко держу её в кулаках.

Я поняла одно за эти пять часов. Ты хочешь, чтобы я сама себя унизила. Сама сняла с себя последнее. Чтобы я стала соучастницей собственного позора.

Улыбаюсь. Совсем тонко, почти безжизненно. Этого не будет. Никогда.

Резко дёргаю футболку вверх, но не снимаю полностью — только до груди, обнажая живот. И тут же с силой рву ткань зубами и руками. Раз! Ещё раз. Треск. Футболка превращается в лоскуты. Я отбрасываю их в сторону.

Вот. Теперь я голая по пояс. Сама. Но не для тебя. А чтобы ты понял: я готова рвать на себе всё, что угодно, лишь бы не делать это по твоему приказу.

Поднимаю самый длинный лоскут и начинаю обматывать его вокруг ладони, будто бинт. Глаза не отрываю от твоих.

— Следующий раз, когда ты откроешь клетку… Я буду драться. Зубами, ногтями, этим куском ткани — всем, что у меня есть. И если ты подойдёшь близко, я вырву тебе глаз. Или горло. Или что получится.

Тихо, почти шёпотом, но каждое слово как удар:

— Так что решай. Либо открывай и бери силой то, что я никогда не отдам добровольно… Либо оставь меня здесь навсегда. Но послушной рабыней я не стану.

Смотрю прямо на него. Ни слёз. Ни дрожи. Только ярость и лед.

Твой ход.

20 сантиметров до воды.

Он ставит на пол бутылочку с водой. Прозрачная, с водой, она блестит, будто издевается. До неё ровно столько, сколько нужно, чтобы я могла видеть, как капли конденсата стекают по стенкам.

Он уходит. Дверь за ним закрывается с тяжёлым металлическим лязгом.

Пальцы руки не достают, даже если я полностью вытяну руку между прутьями и лягу на живот. 20 сантиметров. Ровно 20. Просунуть между прутьями ногу на всю длину, чтобы подвинуть бутылку, я не могу.

Сначала я просто лежу на полу и смотрю на эту бутылку. Горло уже как наждачка. Губы потрескались. Пять часов без воды в холоде это уже не шутки.

Ты думаешь, что сломаешь меня жаждой. Что я начну умолять. Что я поползу и скажу «да, хозяин, я твоя рабыня, только дай воды».

Медленно сажусь. Подтягиваю к себе тот самый лоскут от футболки, который я оставила себе. Длинный, около метра. Крепко завязываю один конец узлом вокруг запястья. Делаю петлю на другом конце лоскута. 20 сантиметров… Это мало. Это почти ничего.

Ложусь на живот, вытягиваю руку между прутьями до предела. Плечо выворачивает, кожа на руке царапается о металл. Я пытаюсь зацепить бутылку петлей за горлышко. Пять минут. Десять. Пятнадцать. Пальцы дрожат, суставы ноют, но я не останавливаюсь. Один раз соскальзывает. Второй. Третий…

Наконец петля садится идеально. Медленно, очень медленно тяну к себе. Бутылка скользит по полу, сантиметр за сантиметром. Я даже дышать перестаю.

Когда она наконец оказывается у прутьев, я хватаю её обеими руками и прижимаю к