280+1. Из клетки на свободу. - Аня Свободная Страница 14

Вода остывала. Я сидела в ней, с ним внутри, пока он не решал, что достаточно.

Ванна осталась самым тёплым местом в том доме. И самым холодным внутри меня.

Тело было его. Аня — никогда.

Голая в плену: от стыда к бунту.

В подвале я была полностью голая. Ни нитки. Он говорил: «Так проще контролировать и ты быстрее привыкнешь, что у тебя ничего своего нет». Даже одеяло давал только на ночь, и то тонкое. Наверну сначала я была тоже голая, потом — только его футболка (длинная, до середины бёдер), и иногда трусы (когда «заслуживала»). Спала я всегда голая. Он говорил: «Ночью ты моя полностью».

Однажды вечером — это было 27 мая, на 182 день моего плена — котёнок прыгал по кровати, лез ко мне под мышку, мурлыкал. Я лежала голая (как всегда на ночь). Раньше я всегда прикрывалась одеялом или сворачивалась, когда он входил. Но в тот вечер котёнок забрался мне на грудь и заснул. Он сел на край кровати. Смотрел на нас. Улыбался настоящей улыбкой. Сказал тихо: «Ты красивая. И когда прячешься, и когда нет. Но сейчас особенно». Я посмотрела на него. На котёнка. На себя. И вдруг поняла: стыд — это тоже клетка. Ещё одна. И я могу её открыть сама. Я откинула одеяло полностью. Легла на спину. Руки вдоль тела. Глаза в потолок. Он молчал. Не прикасался. Просто смотрел. Я сказала тихо: «С сегодняшнего дня я больше не буду прятаться. Ни от тебя. Ни от себя». Он кивнул. Лёг рядом. Не обнял. Просто лежал. С той ночи я перестала стесняться. Полностью. Быть голой стало нормой — не как подчинение, а как освобождение. Это был первый раз, когда я забрала у него власть не хитростью, не побегом, а просто перестав её отдавать. И он принял это. Молча. С уважением. Это был 182-й день. И один из самых важных. Потому что с него началась настоящая я. Даже в плену.

Раз в две недели oн брил мне лобок. Полностью. Сам. Станком и пеной. Говорил: «Так чище. И красивее».

Душ стал чаще — каждый день, если не было ванны. Контроль во время душа ослаб. Трос сначала был, потом он стал его снимать. Но всегда стоял в ванной или за дверью. Время увеличил до 10–15 минут. Горячая вода, нормальное мыло, шампунь. Иногда он мыл меня сам — «заботливо». Иногда оставлял одну, но дверь запирал на замок. После вытирал или давал вытереться самой. Потом — в спальню. Часто после душа был секс.

Душ стал первым «нормальным» моментом. Я начала мыться медленно, наслаждаться теплом. Это было моим маленьким бунтом: растягивать время, пока он не начинал нервничать.

Самый памятный душ — за неделю до побега. Я стояла под горячей водой 20 минут. Он ждал за дверью. Я мыла волосы и думала: «Когда-нибудь я буду мыться, когда захочу. И одна». Души были не гигиеной. Это был его способ напоминать: даже чистота — по его разрешению. И мой способ напоминать себе: я ещё жива. И скоро буду чистой по-настоящему. Свободной.

Его дыхание и мои мысли.

В спальне происходило всё самое долгое и самое тихое.

Дверь спальни, как и входная, закрывалась на кодовый замок — щёлк, и тишина. Свет — только слабая лампа на его тумбочке, тёплый, жёлтый. Кровать большая, двуспальная, простыни всегда свежие (он сам стирал). Я спала голой, он — в трусах или тоже голый. Он ложился первым, раздевал меня (если я ещё была в футболке), клал руку мне на живот или между ног — как метку «моё». Иногда сразу брал — просто раздвигал ноги и входил, без прелюдии, медленно, глядя в глаза. Я смотрела в потолок и считала до 300.

Иногда долго «играл»: целовал шею, грудь, живот, заставлял ласкать его руками или ртом, входил пальцами, смотрел, как я стараюсь не реагировать. Часто ставил меня на четвереньки лицом к стене — так я не видела его лица. Держал за волосы или за горло сзади. Это было его любимое — чувствовать полный контроль. Иногда хотел «взаимности»: ложился на спину, усаживал меня сверху и ждал, пока я сама не начну двигаться. Если я делала медленно — сжимал бёдра до синяков. Если быстро — хвалил: «Хорошая девочка».

Были ночи, когда он связывал меня его же ремнём — руки к изголовью, ноги к углам кровати — и брал, меняя позы, пока я не начинала дрожать от усталости. Были ночи, когда он просто лежал рядом, гладил и шептал: «Скажи, что любишь меня». Я говорила ровным голосом, как робот. Он кончал от этих слов сильнее, чем от секса. Один раз, в июле, он тихо включил песню «Кино» — «Видели ночь». Он вошёл в меня под эту песню и кончил на припеве. А я впервые за всё время заплакала во время секса. Он вытер мне слёзы и сказал: «Вот видишь, ты всё-таки чувствуешь».

Он всегда просыпался первым. Целовал в висок, шептал «доброе утро» и шёл варить кофе. Я лежала ещё минут десять, глядя в потолок, и пыталась собрать себя заново из кусочков. Спальня была самым тихим местом в доме. И самым громким внутри моей головы.

Там не было криков. Только его дыхание и мои мысли о том, сколько ещё ночей я смогу это вынести, прежде чем либо убью его, либо себя.

Прогулки на тросе: его романтика, моя разведка.

Иногда он выводил меня гулять. Так он создавал иллюзию «нормальной жизни». Сначала — по дому — гостиная, кухня, терраса — на тросе или наручнике. Потом — в лес вокруг дома — 20–30 минут. Одежда — его футболка или ничего (если наказывал).

Он говорил: «Мы гуляем как пара». Я шла молча, иногда возмущалась: «Не хочу в лес. Хочу в город». Он злился, возвращал в дом.

Он хотел «романтики». А я использовала: запоминала тропинки, расстояние до дороги, звуки машин. Это были не прогулки. Это была моя разведка.

Не прятаться: 25 секунд тока.

Это было 28 мая — 183 день плена. Я уже была наверху месяц. Иллюзия «нормальной жизни». Как-то я сказала ему: «Я больше не буду прятаться. Ни от тебя. Ни от себя».

Я стояла голая у окна. Он подошёл. Хотел обнять. Я не вздрогнула.