280+1. Из клетки на свободу. - Аня Свободная Страница 13

Тело его, душа моя.

Он трахал меня много раз. Еще внизу, в клетке. Сначала силой. Потом, когда я перестала сопротивляться физически, уже просто брал, когда хотел. Он никогда не спрашивал разрешения. Никогда не делал вид, что это «любовь». Просто брал. Как воду из стакана.

Когда он перевел меня наверх, в «комнату», это продолжалось. Только уже без насилия в прямом смысле: я сама раздвигала ноги, потому что знала, что иначе будет больнее.

Он называл это «прогрессом». Я называла это выживанием.

В плену я умоляла его только об одном — не о свободе — знала, что бесполезно, не о том, чтобы он совсем остановил насилие — понимала, что не остановит. Умоляла тихо, слёзы горячие текли по щекам: «Пожалуйста... не кончай внутрь... боюсь забеременеть... от тебя... пожалуйста». Чаще всего он использовал презерватив — сам не хотел ребёнка — ведь ребенок означал бы конец плена и конец всей игры. Но иногда «забывал» или просто игнорировал мои просьбы, смотрел с той улыбкой ледяной, а потом выдавал контрацептивы — хотел напугать ещё сильнее, унизить, показать контроль полный, абсолютный. Я дрожала внутри каждый раз — страх не только ребёнка, страх, что его часть, останется во мне, даже если выберусь.

Бывало, что он не трогал меня несколько дней. Тогда было страшнее всего: я начинала думать, что стала ему не нужна, и он просто убьёт меня, когда надоест.

Он получил моё тело больше сотни раз. Но ни разу не получил меня. Каждый раз, когда он кончал, я мысленно повторяла одно и то же: «Это не я. Это просто мясо. Я — где-то в другом месте. И я всё ещё жива». Именно поэтому я смогла уйти. Потому что он трахал тело, а душу так и не достал.

Спали вместе почти с самого начала «верхнего» этапа, когда он перевёл меня из подвала в комнату. Мы спали в одной кровати 122 ночи подряд. Он всегда с краю, у двери. Я всегда у стены. Он обнимал меня сзади — рука на груди или на животе, как метка.

Он спал спокойно. Я не спала вообще. Если я пыталась отодвинуться — рука сжималась сильнее. Молчаливый сигнал: не двигайся.

Он засыпал быстро. Я лежала и считала его вдохи. Иногда до пяти тысяч за ночь. У него был свой запах: Fahrenheit, пот. Я научилась дышать через рот, чтобы не чувствовать.

Иногда он просыпался среди ночи и брал меня прямо во сне. Без слов. Я просыпалась от боли и просто лежала, пока он не кончит и не уснёт снова.

Утром он целовал меня в висок и говорил: «Доброе утро, Ань».

Я отвечала: «Доброе». Голос был ровный. Потому что знала: если не отвечу — будет хуже. Так мы спали вместе как муж и жена. Только я никогда не спала. Я просто ждала утра. И считала ночи до той, когда смогу уйти навсегда.

Я сосала ему. Много раз. Но ни разу это не была я. Это была оболочка, которую он выдрессировал. Настоящая Аня в это время просто ждала.

Тёплая вода, холодная душа.

Ванна была его «ритуалом примирения» после тяжёлых дней и его любимым местом для секса. Большая, угловая, с пеной, с аромамаслами, с приглушённым светом. Он садился первым, спиной к стенке, потом брал меня за руку и усаживал между своих ног, лицом от себя. Вода была тёплая, почти горячая. Я откидывалась спиной на его грудь, он обхватывал меня руками, ладони ложились на живот или на грудь. Он долго «разогревал» руками, пока я не расслаблялась против воли, потом одной рукой поднимал мне бедро, второй направлял себя и входил медленно, почти нежно.

Первые разы я пыталась вырываться — вода плескалась через край, он просто прижимал меня крепче и ждал, пока я не устану. Потом я перестала сопротивляться физически. Просто откидывала голову ему на плечо и смотрела в потолок. Он входил до конца, замирал на секунду, потом начинал двигаться — медленно, глубоко, с долгими паузами. Вода плескалась в такт. Он держал меня за грудь или за горло — не сильно, но так, чтобы я чувствовала, кто решает темп.

Физически это было самое мягкое, что он со мной делал. Без боли, без принуждения, без троса. Он мог долго лежать так: гладить медленно по бокам, целовать в шею под волосами, водить пальцами по внутренней стороне бёдер, шептать «расслабься», «моя хорошая», «ты дома». Иногда поворачивал меня лицом к себе, усаживал сверху. Тогда я должна была двигаться сама. Он смотрел мне в глаза и ждал, пока я не начну. Если я замирала слишком долго — пальцы сжимались на шее. После того, как кончал, он ещё минуту-две лежал во мне, не выходя, гладил спину и шептал: «Вот так бы всегда».

И тело реагировало. Всегда. Соски вставали, дыхание учащалось, между ног становилось мокро не только от воды. Я ненавидела себя за это больше, чем его.

Что я чувствовала внутри? Сначала — панику и стыд. Сердце колотилось так, что он чувствовал. Я сжималась, старалась не дышать.

Потом — пустоту. Научилась отключать всё ниже шеи. Тело — это просто кусок мяса в тёплой воде. Я где-то над потолком, считаю капли на кафеле.

И самое страшное — моменты, когда пустота сменялась тёплым, предательским откликом. Когда его пальцы находили точку, и тело само выгибалось навстречу. В такие секунды я ненавидела себя так сильно, что хотелось утопиться прямо в этой ванне.

Он знал. Чувствовал каждую реакцию. Иногда шептал: «Видишь, тебе же нравится». И я молчала, потому что знала: если скажу «нет» — он докажет обратное ещё тщательнее.

Самый страшный раз — когда он довёл меня до оргазма в такой позе. Я кончила сильно, с судорогой, не смогла сдержать стон. Он тут же кончил следом и сказал прямо в ухо: «Теперь ты моя даже здесь». Я тогда впервые подумала, что, может, он прав. И именно в ту ночь решила: если я когда-нибудь кончу с ним ещё раз — я убью себя сама. После этого я научилась отключать тело полностью. Оргазмы перестали случаться. Даже когда он входил — никакого отклика. Он злился, ускорял темп, но я оставалась холодной внутри. Ванна была местом, где он больше всего хотел доказать, что я «его по-настоящему». И местом, где я больше всего доказала себе обратное: можно быть вместе с