Рассвет - Дэниел Краус Страница 11

взгляд от тела и увидела, как палец Луиса замер на кнопке записи. Она и сама застыла; не сразу поняла, что сказала. Конечно, уже поздно, и это все же морг, и запахов они тут нанюхались – мама не горюй. Но эта пауза, казалось, была полна мягкости песка и аромата цветов. Даже приятнее, чем интрига с прикуриванием сигареты накануне.

– Никогда, – ответил Луис.

Шарлин опустила пластиковый щиток, чтобы скрыть лицо.

– М-м-м-м-м, – сказала она.

Он рассмеялся, и Шарлин почувствовала облегчение, хотя ее сердце бешено колотилось.

В течение сорока минут после прибытия Джона Доу в прозекторскую, пока Луис Акоцелла делал тщательные пометки и говорил в микрофон, Шарлин Рутковски грубыми движениями, начиная с головы, извлекла из трупа три пули и еще несколько жизненно важных органов. Иногда прерывалась, отрезала образец и опускала в формалин для будущей экспертизы. Навязчивая идея Луиса, что Джон Доу был «кем-то важным», ее раздражала, но Шарлин пришлось признать, что он в чем-то прав. Зубы – часть истории болезни, и коренные зубы Джона Доу свидетельствовали о хорошем стоматологе. Шарлин закончила тем, что поковырялась в правом бедре трупа, далеко от бедренной кости, и вытащила окровавленный кусок свинца.

– Вот оно, – торжествующе сказал Луис.

– Что скажешь? – спросила Шарлин. – Сердечный приступ?

– Извлеки его. Давай посмотрим.

Шарлин подняла щиток и промокнула выступивший пот салфеткой.

– Вряд ли в этом есть необходимость, – сказала она. – Жизненно важные органы не задеты. Он старый, не в форме. Легкие курильщика. Печень алкоголика. Мальчишка в хеллоуинском костюме смог бы напугать его до смерти. Четыре пули из «Узи»? Тут и думать нечего. Сердечный приступ. Сто процентов.

Луис просмотрел свои стенограммы и с явным удовольствием нажал кнопку записи на микрофоне.

– Он умер не от, повторяю, не от огнестрельных ранений. Осмотрим сердце. Проверим, нет ли закупорки. Кардиомиопатия. И не только слева. Это может быть аритмогенное поражение правого желудочка. Или чисто электрическое. Наследственное заболевание. Возможно, синдром Бругада.

В его голосе звучала неподдельная радость. Шарлин знала, что это никак не связано с ее блестящей работой, а лишь с мелочной, по ее мнению, обидой. С неохотой она подняла свой PM40, почерневший от крови. Она не хотела, чтобы вскрытие заканчивалось, не хотела хвататься за дренажные трубки и начинать уборку. Что может быть глупее? Шарлин хотела быть счастливой рядом с Луисом, желала отпраздновать с ним успешную работу выпивкой, может, даже второй сигаретой.

Она разрезала перикардиальную сумку Джона Доу, затем провела ребром ладони под сердцем и обхватила его пальцами. Оно было теплым, как камень в пустыне. Шарлин скальпелем отсекла сосуды, отложила его и извлекла орган. Обхватила дряблую коричнево-красную мышцу ладонями и отнесла ее к смотровому столику, но поняла, что не готова с ней расстаться.

Сколько раз она держала в руках сердца? Таким банальным сантиментам не было места в голове циничной Шарлин Рутковски. Пока Луис бубнил в микрофон, не обращая внимания на ее приступ меланхолии, она позволила теплу сердца затуманить ее чувства. Теперь она видела не только сердце Джона Доу, но и свое собственное. Пульс в груди замедлялся, удар за ударом, пока сердце не замерло – в точности как то, которое она держала. У Шарлин возникло странное ощущение, что невидимая рука проникла внутрь нее. Миллиарды невидимых рук, возможно, проникли в каждого человека на планете, руки, принадлежащие специалистам, непостижимым мастерам, которые просеивают, ощупывают, нарезают и определяют, действительно ли люди живы, или вся цивилизация давно мертва и просто движется по инерции.

Несколько дней спустя, когда Шарлин смогла задуматься о чем-то кроме выживания, она говорила себе, что, продолжи она держать это сердце, все могло бы обернуться по-другому. Невидимые руки поддержали бы ее, всех остальных, дали бы человечеству шанс скорректировать курс. Но она не смогла удержать его: выпотрошенный труп рядом с ней шевельнулся, совершенно самостоятельно, и Шарлин выронила сердце. Оно упало на пол с легким стуком. В тот же миг невидимая рука стала видимой. Это была тонкая белая рука Фреда Астера, и Шарлин с нарастающим ужасом увидела, что взяла эту руку и не может освободиться из ее хватки.

Фред улыбнулся. У него не было ни зубов, ни языка, ничего, кроме черной дыры.

– Потанцуем? – спросил он.

7. Выкидыш

Шея напряглась. Палец Луиса, мгновенно вспотевший, соскользнул с кнопки записи и упал на папку со стенограммами, которые, похоже, утратили всякий смысл.

Шея трупа была залита запекшейся кровью из-за разрезов, сделанных Шарлин. Большая мышца в передней части шеи, известная в медицинских учебниках как грудино-ключично-сосцевидная, была натянута, как трос моста. Три отдельные капли крови стекали по нему к перекрытию. Весь остальной мир, словно в предвкушении грядущего, замер – тишина стала абсолютной. Луис и Шарлин затаили дыхание. Казалось, что судьба всего мира зависит от одного этого напрягшегося шейного мускула. Затем раздался глухой удар: череп Джона Доу ударился о стол.

– Господи Иисусе, – прошептал Луис. Перекрестился, чего не делал уже десятилетиями. – Мадре де Диос[2].

Он услышал тихий стук об пол и боковым зрением заметил, как сердце выпало из рук Шарлин и заскользило по полу, задетое ее туфлей. Он оторвал взгляд от Джона Доу – почудилось, что у него нет глазных яблок, что ему провели энуклеацию, – и обнаружил, что руки Шарлин в скользких от крови перчатках пусты.

Ничто так не расстраивало Луиса, как испуг его верной помощницы.

– Как долго, – выдохнула она, – после… после…

– Мышечные сокращения. Мышцы…

– После смерти…

– Бывают случаи. Ну, я читал…

Труп открыл глаза со звуком, похожим на цоканье языка. Последние слова Луиса, уже бессмысленные, ударились о стены морга. Мертвец снова согнул шею, на этот раз сильнее, и повернул голову, очевидно привлеченный его голосом. И вот он, Джон Доу, смотрит на Луиса Акоцеллу. Под веками глаза трупа были все в гное и слизи. Радужки, которые когда-то были цвета черного кофе, превратились в мокко, словно туда налили молока. Луис качнулся всем телом влево, как будто проверял намерения бродячей собаки, и глаза последовали за ним. Движение было неровным, само собой. Стекловидное тело запрыгало по сухим глазницам.

– Это?.. – Шарлин посмотрела на Луиса. – Акоцелла. Луис. Это?..

Он не ответил, потому что, каким бы ни был вопрос Шарлин, ответа было два: «да» и «ни в коем случае». Зато ответил Джон Доу. Труп повернул голову к Шарлин. Еще больше крови, холодной и густой, потекло из раны на его шее. Его белые глаза встретились с ее, в них было что-то мягкое, как в катарактах старой собаки. А разума там было как у камня.