Призраки воды (СИ) - Тремейн С. К. Страница 31

В доме никого, я чувствую это, едва вдохнув уже привычный запах тлена, висящий в гулком холле.

— Привет!

Понятно. Молли нет, нет детей, нет Триши, нет вообще никого.

Подхватив сумку, иду на кухню. Зимнего света вполне хватает, чтобы все здесь рассмотреть. В доме так тихо, что я даже слышу, как мой телефон энергично вибрирует. Достаю его: сообщение от Малколма Тьяка.

Дети на празднике. Допоздна. Молли сегодня не будет. До семи вечера дом в вашем распоряжении.

Значит, времени у меня достаточно, чтобы как следует обследовать Балду.

Но в подвал я точно не полезу.

В гостиной большой новый телевизор, старинный каменный камин, шкафы с антикварными книгами, полки с коллекцией камней и руды, на полу разбросаны игрушки: зеленый инопланетянин из странной желеобразной массы и еще один динозавр из лего, побольше, с небрежно перекошенной мордой. На деревянной подставке в дальнем углу я обнаруживаю большую старинную книгу.

Выцветшие, тисненые золотом буквы на обложке — Библия. Да, Малколм же упоминал о ней. “Семейную Библию никто не сжег”.

Книга очень тяжелая, в руках долго ее не удержишь. Я ставлю ее на пюпитр, листаю. Бытие, Екклесиаст, Апокалипсис. Почтенный шрифт, изысканные черно-белые иллюстрации. Пророк Господень поражает народ израильский.

В самом конце замечаю кое-что более интригующее. Генеалогическое древо Тьяков. Оно начинается в конце семнадцатого века, записи от руки — сначала гусиным пером, потом вечным пером, черными чернилами, и, наконец, современными ручками. Даты рождения, бракосочетаний, смертей. Ручки становятся все дешевле по мере того, как иссякают рудники Тьяков, — страницы свидетельствуют об упадке.

Кто-то — Малколм, Молли — продолжает составлять генеалогическое древо. Натали Тьяк, урожденная Скьюз, записано шариковой ручкой, жена Малколма. Ее дети тоже здесь, вопрос родительства не поднимается. Грейс Джасинта Тревеза Тьяк. Соломон Эндрю Треворта Тьяк. Однако даты смерти Натали нет. Слишком больно? Слишком рано?

Слишком сильное чувство вины?

Я закрываю Библию, покидаю гостиную и медленно обхожу другие комнаты. Закутанные в саван, тихие, пыльные. Одна набита музыкальными инструментами и старинным фарфором, следующая абсолютно пуста. А вот и столовая. Выглядит причудливо: роскошная мебель красного дерева и пластмассовое пляжное ведерко, на каминной полке свадебные фотографии, с которых улыбаются Натали и Малколм, Натали действительно красавица, а Малколм выглядит так, будто сорвал джекпот. Выдвигаю один из ящиков буфета — набит потускневшим серебром.

Ничего интересного и неожиданного тут нет. Выхожу в холл и направляюсь к лестнице.

Наверху находок еще меньше, чем на первом этаже. Обычные спальни, ванные, чуланы. Безделушки, пыль, в одной из комнат обнаруживаю микроволновку и холодильник, словно кто-то решил тут обосноваться изолированно от остальных.

Меня интересует лишь одна спальня.

Спальня Малколма. Та, которую он должен был делить с Натали.

Тихонько нажав на ручку, открываю дверь, и на миг меня охватывает страх, словно разгневанный призрак Натали Скьюз ждет у меня за плечом. Вхожу и осматриваюсь.

То, что с порога указывало бы на покойную жену, исчезло. Ни духов, ни косметики, ни одежды — ни единого признака, что здесь не так уж и давно жила женщина.

Ванная при спальне идеально чистая, роскошная, современная. В дальнем конце комнаты еще одна дверь. На двери приклеенный скотчем листок: “Кабинет” — похоже, написал Соломон, а может, Грейс. Или напоминание детям, которые бродят по дому, или еще кому-нибудь. “Не входить: здесь папа работает”.

Эта дверь надежно заперта. И ключа Малколм мне не дал. Я перебрала всю связку.

Наверное, пока достаточно. Но меня охватывает охотничий зуд — надо еще кое-что попытаться прояснить. Приближаюсь к туалетному столику и вижу ручное зеркальце.

В мозгу так и щелкает.

Зеркало опять сменило место обитания — должно быть, его принес сюда Малколм. А может, оно меня преследует. Абсурд, конечно.

Какое-то время я просто смотрю на вещицу — серебряная, изящная, стекло слепо отражает потолок. Меня снова передергивает, будто зеркальце ядовитое или может взорваться, соединенное проводками с опасным прошлым. Цыкаю на себя: это всего-навсего зеркало, пусть и старинное, пусть и похищенное с какого-нибудь потерпевшего крушение корабля. И тут, не сводя с него взгляда, я вспоминаю: у меня же есть друг, который мог бы мне помочь. Друг еще по университету, антиквар, ныне богатый лондонский аукционист.

Достаю телефон и пишу ему на электронную почту.

Привет, Бен, давно не виделись! Очень давно. Надеюсь, у тебя все хорошо. Понимаю, что просьба несколько внезапная, но все же: ты не мог бы помочь с одним делом? Я нашла старое зеркало, китайское. Можешь сказать, что это такое? Что означает надпись, что вообще оно может значить…

Прикрепляю несколько фотографий, в конце выражаю надежду на скорую встречу в Лондоне.

Лондон! Здесь, в Пенуите, мысль о Лондоне кажется пьянящей, соблазнительной. Но, похоже, я никогда больше не увижу ни одного большого города, не говоря уж о Лондоне.

Друг отвечает через минуту после того, как я нажала “отправить”. С нетерпением открываю письмо.

Привет, я в отпуске. Вернусь на работу…

Черт. Чувствую себя обманутой, но не станешь же обвинять старого товарища в том, что он уехал в отпуск. Придется до его возвращения поработать с зеркалом самой. Отложив телефон и уняв нервное возбуждение, я осторожно беру зеркало. Подношу к глазам, всматриваюсь в гравировку, разглядываю потертую рамку, изучаю прелестную, в печальных вмятинах ручку на предмет тайника, словно тут может скрываться записка со смертным приговором Натали Тьяк. Тайника нет. Неудивительно.

Я поворачиваю зеркало стеклом к себе, вижу свое круглое лицо, и темно-русые волосы, и нос, предмет моего легкого недовольства, и встревоженное выражение женщины меланхоличной, но знатока своего дела. Рассматривая себя, я вдруг обнаруживаю что-то у себя за спиной. Ветки дерева. Обнаженные, они скребут по стеклу, странно колышутся, словно потревоженные кем-то, словно только что кто-то сидел на них — большая птица или… ребенок?

Ребенок?!

Резко оборачиваюсь. За окном… ничего. Ветки неподвижны, черные кости на фоне сияющей сини зимнего неба, которое смотрит вниз, на парк, где я еще не была. Тут я вдруг осознаю: парк! Это же важное место. Соломон говорил, как его мать любила возиться с цветами.

С облегчением положив зеркало, я спускаюсь на теплую кухню, иду к задней двери. Она заперта, но на этот раз у меня есть ключ.

Выйдя из дома, я сразу оказываюсь в парке — он большой, зеленый, неопрятный и очень красивый, даже в неуюте ранней зимы. Дорожка, вдоль которой тянется живая изгородь, упирается в журчащий фонтан, сложенный из древних камней. Маленький пруд, похоже, дал приют рыбам, которые поднимают муть со дна, вода уже начинает подергиваться ледком. Парк обширный, уход за ним наверняка слишком дорог, но запущенность лишь придает ему очарования.

Парк переходит в дикий Пенуит. Это даже не фермерские угодья. Вересковая пустошь, а дальше лес. Но тут я замечаю ржавую калитку и тропинку. Куда она ведет?

Смотрю на часы: без двадцати четыре. Зимнего светового дня хватит, наверное, еще на полчаса. Двадцать минут. Успею. Что это за тропинка? Может, по ней ходила Натали? Толкнув калитку, я выхожу. Утесник и камень ведут меня прочь из парка, но потом разделяются на три дорожки. Стою, раздумывая, и тут до меня доходит, что на мир опустились серые декабрьские сумерки, а я глупейшим образом заблудилась. Свет почти ушел.

На ясном ночном небе начинают загораться первые звезды.

Спотыкаясь, я иду в одну сторону, потом в другую. Огней, по которым можно было бы сориентироваться, нет. Нет здесь других домов. И в Балду я свет не включала. Идиотка. Да еще ночь безлунная. Фонарик в телефоне! Я сую руку в карман и вспоминаю, что оставила телефон рядом с отравленным зеркалом.