Призраки воды (СИ) - Тремейн С. К.

С. К. Тремейн

Призраки воды

Автор выражает благодарность д-ру Ричарду Тейлору, психиатру и писателю, за бесценные сведения из области судебной психиатрии и психологии

Тогда

Дождь, вечный дождь. Эмма открыла дверь и вгляделась во враждебное утреннее небо. Так и есть. Дождь все еще не утих. Она вздохнула, медленно, с чувством. Надо бы все же прогуляться. В доме или слишком жарко, или слишком душно, или слишком холодно, разговоры с родней мужа просто невыносимы, а сам Эндрю где-то вечно прячется, предоставляя Эмме биться в паутине светской болтовни, — словом, столь ожидаемая поездка на западное побережье Корнуолла обернулась чем угодно, только не расслабленным отдыхом, который Эндрю обещал ей в Лондоне.

Все будет так романтично! Ты только представь, как мы гуляем по скалам.

Какая там романтика. Каждое утро Эмма просыпалась на рассвете, угрюмые серые тучи ползли по небу неутомимо и решительно, будто выполняли миссию. И с миссией этой они справлялись на отлично, а потом еще и Эндрю куда-то запропастился, словно не мог больше оставаться под одной крышей с родственниками, своими собственными отцом и матерью.

Дождь.

Медля у двери, Эмма снова спросила себя, куда все же подевался Эндрю. Опять улизнул в соседний городок? И пьет в “Сарацине”? В любом случае сейчас она одна, и в эту минуту никто не изучает ее под лупой, не разглядывает ее, не пристает с расспросами — не оценивает, не докучает. Она просто стоит у двери, и перед ней дорожка, которая ведет к невозможной красоте, а во время этих корнуолльских каникул Эмме редко выпадала возможность побродить где хочется. Такие прогулки она всегда особенно любила.

С минуту Эмма размышляла — может, сказать, что она уходит, оставить записку, дать знать, где она? Но потом решила: обойдутся. Хотелось в полной мере ощутить себя беглянкой — только она и никого больше, насладиться восхитительным одиночеством, которое никто не нарушит.

Да и дождь, кажется, постепенно стихал. Теперь слышался только глухой, отдаленный рокот моря, а кроме того, чей-то голос где-то за спиной, в глубине дома. Неужели ее кто-то ищет?

Нельзя допустить, чтобы ее нашли. Она не вынесет еще одной партии в карты, еще одной чашки чая или еще одного раунда бессмысленной болтовни, не вынесет, когда невозможная красота — рукой подать. Как они могут жить так? Сидеть в четырех стенах, когда их окружает такое великолепие?

Хватит.

Эмма решительно влезла в пальто, зашнуровала ботинки и вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

Повернув налево и пройдя мимо конюшни, где пофыркивали лошади с лоснящимися шкурами, Эмма зашагала по тропинке, спускавшейся к океану. Знакомая дорога. За недельный перерыв между промозглыми муссонами Эмма успела полюбить это прекрасное и печальное место с его бухточками и заливами: Пенберт, Ле Скейт, Портгварнон[1], Зон Дорлам. Здесь дикие пустоши граничат с неприрученными лесами, те, хромая, выходят к опасным скалам, ко всему, что исторгает океан, а в небе, патрулируя принадлежащие только им нагромождения гранита, кружат морские птицы.

Через полчаса Эмма вышла к развилке. Она сразу решила, по какой дорожке идти.

По ее любимой.

Зон Дорлам. “Бухта с водопадом”! Все говорили ей, что здесь опасно, скользко, что это место пользуется дурной славой — красивое, но с угрожающе острыми камнями, и со всех сторон его окружают трухлявые деревья и осыпающиеся скалы, покрытые гнилой слизью. Эмма не обращала внимания на эти предостережения, потому что лесная тропинка, что вилась между кустами утесника, ежевики и гребенщика, выводила ее к просоленному морскому простору. Вбирая в себя окружающее великолепие, Эмма не раз уверенно шла вперед, перепрыгивала через остатки ступенек, пробиралась сквозь колючки, по крутому склону спускалась на безлюдный в конце ноября берег.

Но сегодня?

Сегодня впервые за эту дождливую неделю Эмма оказалась у Зон Дорлама не одна.

От удивления она приоткрыла рот. Там кто-то… спал. Как будто ребенок. У самого водопада. Причем ребенок одетый. Он пришел не понырять в море. Он просто лежал там.

На холоде. В сырости.

Эмма замерла, не зная, как быть, ее сковал страх. Почему маленький ребенок поздней осенью лежит на берегу? В таком опасном месте? Сразу стало ясно: что-то не так. Может быть, ребенок не спит, а все куда хуже?

Выбора нет. Надо проверить. Обогнув валуны, Эмма нашла место, откуда было лучше видно. Это был не ребенок.

На холодных камнях, в чаше водопада, там, где каскад воды переходил в поток, лежала молодая женщина. Ее лицо скрывал капюшон. И слава богу. Потому что Эмма уже поняла — перед ней тело, мертвец, труп. Ни один живой человек, у которого бьется сердце, не станет лежать под водопадом — неподвижно, под струями ледяной воды.

Эмма осторожно приблизилась и заглянула под капюшон. Это был не просто труп. Лицо женщины ужасало — разлагающаяся плоть, кости. Рядом с трупом лежал ботинок, единственный, сиротливый детский ботиночек, кожа покоробилась, съежилась — совсем как лицо женщины.

Здесь произошло нечто куда более страшное, чем несчастный случай, а может, даже более страшное, чем убийство. Нечто совершенно немыслимое.

Дождь с шорохом сыпался на море и скалы, на папоротники и липкую грязь. Эмма закричала.

1

Наши дни

Я сижу в великолепной гостиной и смотрю на мою самую молодую и самую богатую клиентку. Ромилли Келхелланд, утонченно-изысканная в черных джинсах и пепельно-сером кашемировом свитере, прервала свой монолог, чтобы не торопясь сделать глоток какого-то прозрачного зеленого напитка, его только что доставила на серебряном подносе горничная. Мне таких напитков никогда не предлагали, отчего я начинаю подозревать, что это алкоголь. Когда во время сессии наступает естественная пауза — как, например, сейчас, — Ромилли иногда выпивает стаканчик чего-нибудь покрепче. Или же стаканчик-другой появляется в конце сессии, пока я собираю вещи и думаю, как буду возвращаться домой, на пароме до Фалмута[2].

Пока Ромилли пьет, я любуюсь знаменитым видом из окна ее дома, роскошного Тамарис-хауса. Наверняка именно из-за него богатый капитан-англичанин и его жена-португалка в 1820-х годах построили здесь этот величественный особняк в стиле Регентства.

Из эркера Тамарис-хауса виден весь Сент-Мавес[3], очаровательная маленькая гавань, Плейс-Мэнор[4], окруженный зеленым лесом, Джизус-бич, а по ту сторону — Сент-Энтони Хед[5]. Даже в серый ноябрьский день вроде сегодняшнего гавань выглядит жизнерадостно. Здесь всегда толкутся лодки.

Я оглядываюсь — проверить, что и как. Ромилли погружена в свои мысли, и я, пользуясь минутой, снова рассматриваю раскинувшийся передо мной город.

Где-то там внизу, в Сент-Мавесе, неустрашимые туристы, задержавшиеся до конца сезона, пройдут мимо отеля “Тресантон”, мимо паба “Виктори”, спустятся к пижонскому отелю “Айдл Рокс” и магазину, где продают свежую рыбу; магазин соседствует с кафе-мороженым, которое сейчас закрыто. Болтая и смеясь, они пройдут мимо почты и парома на Фалмут, куда паромщик Джаго Мойл запускает пассажиров.

И я спрашиваю себя, заметит ли хоть кто-нибудь еще один чистенький, очаровательный розовый дом с викторианской террасой, где когда-то счастливо жили молодая специалистка по судебной психологии, ее муж-юрист и их худенькая дочка Минни.

Сомневаюсь. С чего бы им его замечать?

— Каренза, с вами все в порядке?

Реальность возвращается, я оживаю.

— Да, прошу прощения, просто, знаете, воспоминания…