Призраки воды (СИ) - Тремейн С. К. Страница 21

Какое-то время я обдумываю его слова. Ребенок-обвинитель — это что-то новое. Но дело может быть в нейроотличности Грейс, может, она действительно другая.

Малколм тяжело смотрит на меня.

— Теперь понимаете? Иногда у Грейс случались приступы агрессии по отношению к матери, она злилась по-настоящему, они такие скандалы устраивали! Кричала: “Хоть бы ты умерла!” — не так уж и по-детски, скорее как подросток, и все же иногда они бывали очень близки. Вот вы что бы сделали, если бы подозревали своего ребенка в убийстве? Если бы считали, что он причастен к чьей-то смерти? Как бы вы себя повели?

Я молчу. Кажется, объяснения меня удовлетворили. Защитить свое дитя, отбросить подозрения, отшвырнуть подальше, на задворки памяти, — естественное побуждение. Если бы Минни вдруг сказала что-нибудь по-настоящему плохое, стала бы свидетельствовать против себя, мой материнский инстинкт вполне мог бы закрыть глаза на ее слова и с легкостью заткнул бы неспокойную совесть.

На кухне глубокая тишина.

Малколм, погрузившийся в тягостные размышления, угрюм. Я смотрю в окно. На садовой ограде рядком расселись черные дрозды, силуэты как нарисованные на фоне ненадолго прояснившегося ночного неба. Словно молча наблюдают. Во второй раз отказавшись от вина, сажусь в машину и еду домой, из Пензанса в Хелстон, потом в Фалмут, теперь-то, конечно, ночное небо затянули тучи и снова зарядил бесконечный дождь, я включаю дворники и слушаю их равномерное вопросительное постукивание: Что? К чему? Что? К чему?

14

— Мне, пожалуйста, имбирный эль — и все. Подороже. Вон тот.

— Да, конечно.

Симпатичный молодой валлиец за стойкой приветливо улыбается и откупоривает для меня изящную бутылочку с вычурной этикеткой в викторианском стиле.

— Что-нибудь еще?

Я не знаю, чего захочет папа, и говорю:

— Нет, спасибо, это все. Спасибо. Благодарю.

С чего это я рассыпаюсь в благодарностях? Только потому что заказала всего-навсего имбирное пиво и ничего алкогольного? Когда я росла, все вокруг пили — папа, дядья, бабуля Спарго, и я пришла к выводу, что мне этого делать не стоит. Я вспоминаю слова Грейс. “Почему взрослые не могут пить воду, как нормальные люди?”

Достаю телефон и вношу записи о Грейс Тьяк. Отчужденность, раннее развитие, явная изоляция в кругу семьи. Набирая заметки, я понимаю, что мы с Грейс родственные души.

Потому что в детстве я не слишком отличалась от нее — была книжной, погруженной в себя девочкой, отстраненной, порой очень одинокой, но в то же время умной и стойкой, а когда надо, умела бывать и убедительной. Наверное, мы и мыслим сходным образом. Что меня не особенно удивляет. Всю свою взрослую жизнь я отказывалась пройти диагностический тест на расстройства аутического спектра; положительный результат меня бы не испугал, просто я более чем уверена, что он и окажется положительным, уж в мягкой форме — совершенно точно. Так что проходить тест не имеет смысла, мне не нужны доказательства. Я уже давно поставила себе диагноз сама, опираясь на историю своей жизни.

Мои одноклассницы знали, как общаться и вступать в отношения, словно перед встречей с людьми пили волшебное зелье, а мне приходилось усердно учиться этому навыку: я копировала других, смотрела мелодрамы, читала умные книги, я познавала науку — как говорить, как прекращать разговор, как читать выражение лица, для перевода которого, как для перевода древнего текста на санскрите, требуется истинное мастерство. Умение, которым другие люди обладали на уровне инстинкта, давалось мне тяжким трудом, хотя — как часто указывал Кайл в дни, когда мы были счастливы, — именно благодаря ему я, вероятно, стала хорошим специалистом. Я научилась внимательно читать лица, губы, глаза, я запоминала разговоры, намеки и ситуации, и сейчас у меня это получается лучше — льстил мне Кайл, — чем у любого другого человека. Почти у любого.

Тренькает телефон — сообщение от папы.

Только что закончил, буду через 10 мин

В этом весь мой папа. Я отпиваю пива, глазею по сторонам.

Это его выбор: паб “Старая бочка”. На стене аутен тичная мишень для дартса, здесь устраивают народные гулянки — косматые мужики наяривают на скрипках, и кажется, что это какой-то стариковский паб, самое место для семидесятичетырехлетнего вдовца, который любит заложить за воротник.

А Стюарт Брей определенно любит заложить за воротник. Папа завсегдатай пабов, сколько я его знаю. Не припомню, когда бы он упустил шанс “промочить горло”, “раздавить пузырь” или “пропустить пару с ребятами”.

Да, так все когда-то и было: мама еще не больна раком, мы — вполне нормальная семья, у отца лодочный бизнес в пределах “Олд Киинн”, мама сводит баланс на уютной кухне, а мы с младшим братом Лоиком смотрим в гостиной старые выпуски мультфильмов про Чарли Брауна, потому что Лоику страшно нравился Снупи, а я влюбилась в красивую музыку, фортепианный джаз, одновременно живой, веселый и сложный, — я еще не понимала такую музыку, но уже знала, что она особенная.

Может быть, тогда я и поняла, что у меня неутолимый аппетит к необычной, новой, провокативной музыке, и неважно, откуда она берется, иногда чем страннее, тем лучше, а еще у меня есть определенные жанры для разных эмоций, разного настроения. “Месса” Арво Пярта для плохих дней, “Месса” Моцарта — для дней ликования.

И “Ненависть, гнев и омерзение” группы Pyrexia в дни, когда мне надо держать демонов в узде.

Бутылка имбирного почти пуста. Глава аудиокниги “Психопатологии”; глава двадцать шестая, “Эпигенетика: новые теории” закончилась. Я набираю:

Папа, я не могу ждать весь день. Ты где??

— Каренза, милая!

Отец появляется, как всегда безупречно рассчитав время, еще минута — и я бы всерьез разозлилась. В руках у него пинта темного с шапкой пены, “Тиннерз”, папа садится напротив и начинает трепаться. Его новое увлечение — самолеты и убежденность, что все они ненастоящие.

Я стараюсь не хихикать.

— Пап, ну как самолеты могут быть ненастоящими? Люди летают на них в отпуск.

— Я и не говорю, что они не летают, я просто говорю, что они не могут летать. Вот, например, топливо. Как ты запихнешь в самолет все топливо, необходимое для взлета? Просто нет никакого смысла. Сама подумай! Ты же умная девочка!

— А помнишь наш отпуск в Малаге? Еще когда мама была жива? Как бы мы туда попали, если бы самолеты не летали?

Отец пропускает мои слова мимо ушей — как всегда, когда речь заходит о неудобных фактах. И все же — хотя я понимаю, что это безнадежно, — я делаю еще одну попытку:

— А зачем ненастоящим самолетам топливо? Смысл какой?

— Кто его знает. Но в этом-то наверняка и смысл. Я думаю, они там крутят что-то с энергией, про которую говорил Никола Тесла. Это как с микрочипами, которые нам вживляют, когда нам пять месяцев от роду. Жестокое обращение с детьми!

Я вздыхаю — протяжно и добродушно, я проиграла. Отец жизнерадостно смеется. Я замечаю, что выглядит он бодро, он почти всегда так выглядит. Выпивка наградила моего отца красным носом и сосудистой сеточкой на щеках, но у него буйная копна седых волос, а зубы все свои; отец в семьдесят четыре выглядит лучше, чем иные мужчины в шестьдесят четыре. Допив “Тиннерз”, отец переходит к другой истории, о каком-то странном ужине, на котором он присутствовал, и я спрашиваю себя — не в первый уже раз: а может, все эти безумные теории заговора парадоксальным образом оказывают на отца омолаживающее воздействие? Они для него вроде религии — сколь бы нелепой ни была вера, она на пользу здоровью.

— Нас было человек десять, не меньше, а у дверей славили Христа…

Я опускаю взгляд. Мне надо подумать.

В богов я не верю. Вообще ни в каких. У меня, если угодно, собственная антивера. Я самозабвенно привержена теории Дарвина еще с тех пор, как была скучной зубрилой-шестиклассницей, глотавшей Ричарда Докинза, и все же иногда я признаю, что хорошо бы уверовать во что-нибудь такое. Была бы как папа, с готовностью верила бы, что принцесса Диана пала жертвой жестоких киллеров из Северной Кореи.