Лучше один раз увидеть - Джон Диксон Карр Страница 20

Ибо его взгляду предстала идиллическая сцена на лужайке перед домом.

Сэр Генри Мерривейл в белой рубашке с коротким рукавом и белых же фланелевых брюках был занят игрой в клок-гольф[5].Рядом с ним в плетёном кресле сидел солидно выглядевший молодой человек лет тридцати, куривший трубку и что-то стенографировавший. Другое кресло было занято светловолосой девушкой в ситцевом платье, прижимавшей обе руки к голове, будто удерживая её от взрыва.

Эта пасторальная непринуждённость навевала дремоту. Лужайку покрывала гладкая, сверкающая зелень, казалось, испещрённая светлыми полосами. С ней контрастировали блестящие белые цифры часов и маленький красный металлический флаг, отмечавший лунку. Низкий остроконечный дом, стоявший в тени вязов, возвышался на фоне сине-зелёной дымки холмов Котсуолд.

Г.М. обращался с клюшкой вполне корректно. Даже его рубашка и брюки не выходили за рамки приличий. Но на голове у него возвышалось нечто, заставившее даже Мастерса содрогнуться в ужасе. Это была широкополая, с высокой тульей, коническая шляпа из свободно плетёной соломы наподобие той, что негры из южных штатов Америки обычно нахлобучивают на своих лошадей.

Кроме этого, раздавался голос.

— Сейчас я расскажу, — вещал он, — о моём первом семестре в школе и о множестве приятных воспоминаний, связанных с ним. Начну с того, как мы с Дигби Дьюксом поменяли местами трубы органа в капелле святого Жюста однажды субботней ночью осенью восемьдесят первого года.

Перестановка была совершена умело и тщательно. Ни одна труба не переместилась далеко от своей изначальной позиции; таким образом, случайный взгляд не мог обнаружить перестановку. Но общий эффект, когда органист сыграл вступительные такты первого гимна в воскресное утро, надо было услышать, чтобы поверить.

Даже при этом всё бы обошлось, если бы органист, старый падре Гроссбауэр, не потерял голову и не попытался сыграть гимн до конца. То, что прозвучало в результате (пока директор не подошёл и не оттащил падре от органа), не будет забыто в капелле до скончания веков. Я могу уподобить это лишь диалогу между Адольфом Гитлером и Бенито Муссолини, каждый из которых подозревает, что другой украл его часы.

Светловолосая девушка ещё сильнее вжалась лицом в руки и принялась раскачиваться взад-вперёд.

Куривший трубку молодой человек сохранял степенность испанского вельможи и продолжал делать заметки.

— "Украл его часы..."? — переспросил он, когда Г.М. остановился. — Да?

Г.М. глубоко задумался перед тем, как продолжить.

И старший инспектор Мастерс прошёл к лужайке, снимая шляпу.

— А, сэр! — сказал он.

— Так это вы, — сказал Г.М., прерываясь и злобно косясь из-под клюшки.

— Да, сэр, это я. И, — угрюмо сказал Мастерс, — вам нет нужды мне говорить. Я знаю. Опять всё то же. Ещё одна невозможная ситуация. И вы намеренно послали за мной.

— Сядьте и замолчите, — строго заявил Г.М. — Мне надо продиктовать ещё одну главу перед тем, как я смогу с вами побеседовать. Я уже?...

Он вопросительно посмотрел на стенографа.

— Надиктовал около двадцати восьми тысяч слов после завтрака, — ответил Кортни, вынимая трубку изо рта. — Не считая десяти тысяч вчера ночью.

— Слышите, Мастерс?

— Но могу ли я поинтересоваться, сэр, что, чёрт побери, вы делаете?

— Я надиктовываю свои воспоминания.

— Свои что?

— Мои мемуа-ары, — сказал Г.М., делая акцент на третьем слоге. — Мою автобиографию.

Мастерс стоял очень спокойно. Вкрадчивый, как карточный шулер, с седеющими волосами, аккуратно зачёсанными, чтобы скрыть лысину, он стоял на солнцепёке, как человек, чьи опасения подтвердились.

— Вот как? То, что называется историей жизни, да?

— Именно так. Вы проницательный парень, Мастерс.

— Я понял. Вы... эм... вы не говорили ничего обо мне, ведь так?

— Нет, ещё нет, — признал Г.М., коротко хохотнув. — Но, лопни мои глаза, какое веселье пойдёт, когда я начну!

— Я предупреждаю вас, сэр...

Молодой человек мягко вмешался.

— На вашем месте, старший инспектор, — посоветовал он, — я бы не волновался. Мы прошли уже около сорока восьми тысяч слов, но описываем только одиннадцатый год. Если у него и есть что-то на вас, я начал бы беспокоиться где-то к следующему Рождеству.

Г.М. ткнул в него клюшкой.

— У меня есть подозрение, — сказал он, — очень сильное подозрение, что этот тип здесь для того, чтобы постоянно меня поддевать. Но он сохраняет непроницаемое лицо. Я серьёзен по поводу этой книги. Ей предстоит стать важным общественным и политическим документом. Вы, — он всмотрелся в Энн Браунинг, — вы смеялись надо мной?

Девушка убрала руки от лица.

— Вы же знаете, я никогда бы так не поступила, — заверила она его с такой невинной искренностью, что тот успокоился. — Но пальцы мистера Кортни, наверное, уже затекли. Почему бы вам не сделать передышку и дать возможность старшему инспектору сказать вам то, что он собирался?

Мастерс напрягся.

— Доброе утро, мисс, — уклончиво произнёс он, значительно посмотрев на Г.М. — Доброе утро, сэр.

Г.М. представил их друг другу.

— Эта девчонка, — добавил он, — протеже Рейса. Ей сказали приклеиться ко мне, и с этим ничего не поделаешь.

Мастерс посмотрел на Энн с возрастающим интересом.

— Но это же также (да?) и девушка, присутствовавшая при вчерашнем убийстве? Рад слышать это, мисс! Вы — единственная причастная к делу, с кем я ещё не переговорил.

Г.М. моргнул.

— Так в чём проблема? Это же недолго, не так ли, Мастерс?

— Четыре часа пополудни, сэр. Если вы не возражаете, что я об этом напоминаю.

— Хорошо, хорошо. Поменьше металла в голосе, сынок. Что вы уже успели?

Мастерс сделал глубокий вдох.

— Я говорил с Агнью и читал его записи. Я переговорил с миссис Фэйн, капитаном Шарплессом, мистером Хьюбертом Фэйном, доктором Ричем, горничной и кухаркой. Я также внимательно изучил гостиную, в которой было совершено убийство.

— И?

— Расскажите мне сами, — многозначительно предложил Мастерс.

Г.М. отложил клюшку. Он подошёл к крыльцу и вернулся оттуда с двумя шезлонгами. Потом, немного напоминая Лаокоона, попытался раскрыть их для себя и Мастерса, придав им в процессе ещё более невероятную форму, чем обычно.

— Всё как-то так, — продолжил старший инспектор, кладя шляпу в траву. — Если бы только эти люди не были дьявольски