Секретная глушь - Валерий Георгиевич Шарапов Страница 5

потом отправиться на обход вверенной территории. Соснин смотрел на обтрепанную физическую карту, прибитую к стене. Ей было черт знает сколько лет, но что могло измениться в этом медвежьем углу? Здесь и через двести лет ничего не изменится. Карта отображала не весь район, только его западную часть, окрашенную в зеленый цвет — лесов здесь полно, а еще небольшие повышения местности, голые поля, до которых пока не дошли руки сельских тружеников. В левой нижней части карты — деревня Шамары, где он имел честь жить и работать. Чуть южнее и восточнее — еще две деревушки — Гурьевка и Быстровка, ничем не лучше этой — такая же глушь и разруха. На востоке, в двенадцати верстах, райцентр — крупное село Погребное, где есть все, что душе угодно: магазины, райком партии, приличные дома, парки и даже небольшой стадион. Практически центр мироздания — целых десять тысяч населения. Районная больница с моргом, районный отдел милиции, школы, детские сады. Довольно протяженная обжитая территория — вездесущий частный сектор. Других населенных пунктов карта не включала. Повсюду все те же леса, кое-где прорезаемые проселками. В трех верстах к северу от Шамар — так называемое Мараканское урочище — местность со сложным рельефом, сложной флорой и холодным отношением к ней местных жителей. Что в этой местности необычного, Глеб не видел, слышал только пересуды сельчан, но лично его подобные темы не интересовали. Ограниченная скалами территория примерно в пару квадратных километров, естественная природная чаша с собственным климатом, с собственной растительностью, отличающейся от обычной. У урочища дурная слава — что-то связанное с мистикой, суевериями, с традиционными народными страхами. Якобы в урочище пропадали и гибли люди, якобы в этой чаше царит атмосфера ужаса, людей преследует паника, галлюцинации. Да еще и немцы в период оккупации чем-то там занимались — то ли исследовали, то ли добывали, развели секретность, — а когда вышел срок, все взорвали и ушли. Местные туда не ходят. Зачем? Разве что развеяться от тяжелой деревенской жизни, обзавестись свежими впечатлениями…

Честно говоря, не тянуло. В мистику Глеб не верил, к фантастическим историям относился иронично. А если что-то не понимал, то не было у него такой привычки — лоб разбить, а докопаться до сути вещей…

Что он вообще тут делал? Как так вышло, что судьба занесла его в это гиблое место, где нет ни просвета, ни хоть малых перспектив? Родителей он не помнил, считалось, что они погибли в Гражданскую войну, оказавшись где-то под Уфой между красными и белыми. Семилетнего мальчишку сдали в детдом в Екатеринбурге, который впоследствии стал Свердловском. Свою ли он носил фамилию? Имел ли тот же возраст, что значился в его документах? Сейчас бы это никто не подсказал — раньше-то не могли. Человек без прошлого, без роду-племени, но какое это, по большому счету, имело значение? Иногда он терзался ночами, шатался из угла в угол, но, в принципе, на жизнь эти блуждания не влияли. Ведь он вырос в стране победившей пролетарской революции и ничуть не сомневался в верности выбранного курса. Удивлялся, как и все — чего ждут остальные страны? Даже дураку понятно, что весь мир придет к победе коммунистического труда, и воцарится новая эра светлых годов…

Однажды Глеб подумал: может, и к лучшему, что не знает своих родителей? А вдруг они были за белых? Как пережить такой позор? С 30-го по 33-й отслужил в РККА на Дальнем Востоке, поступил в Уральский технический институт на специальность «машиностроение». Спустя три года признался себе, к собственному стыду, что это беспросветная тоска и кем он точно не хочет быть — так это инженером-машиностроителем. Он переехал в Ленинград, где бывший сослуживец дешево сдавал квартиру, пошел работать в рабоче-крестьянскую милицию. Окончил соответствующую милицейскую школу. Оперуполномоченным стал в 1937 году, через пару лет возглавил опергруппу. Многое тогда случалось. Три года в институте пошли на пользу. Дело не в знаниях, а в том, что учили думать. Дважды ловил бандитские пули, но не фатально — медицина излечивала. Участвовал в раскрытии сложных и запутанных дел. Зачем-то женился — но это точно не от избытка ума. Через год развелся — и вздохнул с облегчением. Детей, слава богу, аист не принес. Он видел, как органы забирают ни в чем не повинных людей, и искренне недоумевал: за что? Может, он чего-то не знал об этих людях? Самого эта участь миновала, хотя людей вырывали даже из его коллектива.

А вскоре началась война. Северо-Западный фронт, командир роты полковой разведки, дальние и ближние рейды по тылам противника, безжалостная и беспощадная разведка боем… Случалось всякое: горел, тонул, полгода сидел в окружении в лесах Ленинградской области, кочевал с партизанами из одного уголка в другой — там и обрел навыки и повадки следопыта. Потом две недели в застенках Особого отдела — пока не выяснили, что никакой он не шпион и не диверсант. Однажды так «удачно» спрыгнул с парашютом, что стропы распутались лишь у самой земли. Уже простился с этим миром, падал и думал: а есть ли что-то после смерти? Так и не выяснил, пришлось воевать дальше. На дембель ушел раньше срока — бомба взорвалась за кирпичной стенкой, он попал под завал, а потом два месяца ничего не слышал. Трудно воевать с сурдопереводчиком…

Слух вернулся в мае 1945-го, когда уже и не надо было. Ленинград, родная милиция, старший оперуполномоченный Василеостровского райотдела… В ноябре брали крупного вора, связанного со службами тыла военного ведомства. Соснин лично разрабатывал операцию. Лично за все и ответил, когда прошел точку невозврата, и оказалось, что влез в операцию, проводимую «старшими товарищами» с Литейного проспекта. Вся их разработка разлетелась как карточный домик. А его предупредили? Последствия были ужасны. Дошло до высшего начальства. Ему светило реальное уголовное дело и посадка на долгие годы. Спасибо генералу Рахманову, непосредственному начальнику, не оставил в беде подчиненного. Понижение в звании — с капитана до лейтенанта, предписание в однодневный срок покинуть Ленинград и отправиться участковым в какую-то смоленскую дыру, где как раз освободилась вакансия участкового…

Это был удар ниже пояса. Израненное самолюбие бурно протестовало. Иногда казалось, что лучше бы на зону, чем это унижение. Но как-то взял себя в руки, поблагодарил генерала — тот выразил мнение, что однажды Соснин вернется в родные пенаты. Но уверенности в голосе генерала не было. Ленинградскую квартиру пришлось законсервировать. Чемодан с болтающейся ручкой, какие-то несерьезные денежные накопления, впрочем, достаточные, чтобы начать в деревне с чистого листа. До Шамар добирался от Смоленска на перекладных, оказалось, что даже райцентр Погребное