Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни - Николай Николаевич Животов Страница 14

– С каких пор это вы стали требовать?! Вы забываете, что я свободна, и, если вам угодно, мы можем сейчас же разъехаться!! А шпионить за собой я вам не позволю! Вам нет дела до моих писем, как и мне до ваших! Я вам сказала, что записка от портнихи, и больше ничего не скажу!

– А! Теперь я все понимаю!! Теперь все понятно – и ваше странное поведение, и ваша мнимая болезнь. Вы, сударыня, завели себе любовь и страдаете, что не можете от меня отделаться!

– Молчите, – произнесла грозно Елена Никитишна. – Вы говорите вздор! Но если бы я вздумала полюбить, поверьте, разрешения у вас не спросила бы и прятаться не стала бы!

Илья Ильич стоял как убитый. Весь запас его угроз истощился и, как всегда, не привел ни к чему. Он смотрел на жену и вдруг зарыдал.

– Леля, ангел мой, счастье мое, скажи, что с тобой делается? Ты на себя не похожа, целые дни мучаешься, бегаешь из угла в угол, получаешь письма, которых не можешь мне показать… Леля! Что это?!

Илья Ильич, несмотря на свою тучную представительную фигуру, был в эту минуту так жалок, что Елена Никитишна забыла свое собственное горе и подошла к мужу. Она обняла его и тихо произнесла:

– Поверь, милый мой, что я и в мыслях даже не думала изменять тебе, никого не люблю, кроме тебя, и не мучай себя напрасно!

– Я не знаю, Леля, – говорил рыдающий Илья Ильич, – но что-то такое есть у тебя, чего ты не говоришь мне… Я хорошо тебя знаю, привык к твоему покойному, хладнокровному, невозмутимому характеру, а теперь ты сама не своя: волнуешься целые дни, меняешься в лице и, мне кажется, страдаешь… Скажи, ангел мой, все скажи откровенно, подробно, и мы вместе обсудим, постараемся помочь беде!

– Уверяю тебя, у меня ничего нет!

– Отчего же ты не показываешь письма?

– Я хочу, чтобы ты верил мне! Я сказала тебе, что от портнихи, и ты должен верить.

– Леля! Меня поздно уже учить, воспитывать. Если все дело только в дрессировке, то покажи письмо! Тогда я успокоюсь и, клянусь, буду всегда тебе верить!

Елена Никитишна колебалась с минуту.

«Сказать ему все? Показать записку? А после что? Куликов предаст ее в руки правосудия, и никто, даже муж, не поверит ее невинности. Главный свидетель умер. Что она скажет в свое оправдание?»

Она поспешно вынула записку, небрежно показала ее издали мужу и тут же порвала в клочки; только фамилию «Куликов» она незаметно вырвала и зажала между пальцами, а клочки бросила в угол.

– На, собирай и читай, если хочешь, – прибавила она, смеясь, и поцеловала его в лоб.

Илья Ильич ожил, бросился целовать жену, и весь его припадок прошел. Опять живой, веселый, с распухшими только глазами, он стал шутить:

– Ах, я дурак старый! Чуть было не приревновал тебя. И знаешь к кому? К Куликову! Ха-ха-ха!

– К Куликову, – переспросила Елена Никитишна слегка дрогнувшим голосом, – почему к Куликову?

– Да, представь себе, что каждый раз, когда я у него бываю, он все расспрашивает о тебе, интересуется разными мелочами, пристает ко мне с пустяками, точно влюбленный жених.

– Разве ты у него бываешь?

– Не у него, а в его «Красном кабачке». Он сейчас же подсаживается и начинает толковать. Что ни слово, то все о тебе. Я сегодня с ним даже поругался из-за этого.

– И сегодня ты у него был?

– Да, вот прямо от него.

Елена Никитишна сделала брезгливую гримасу.

– Хорошо же ты меня любишь, если мог приревновать к такой гадине, как этот Куликов! За кого же ты после этого меня считаешь?

– Прости, Лелечка, глупость, конечно, но ведь Куликов вовсе не плохой человек, и я не знаю, отчего он тебе так не нравится?

– Поди ты! Нашел человека! Кабатчик, содержатель вертепа!

– А представь, мне он нравится! Мы с ним даже брудершафт выпили! Он такой добродушный, простой.

– Чем в кабаках с жуликами сидеть, лучше бы дела делал.

– Не сердись, дружок, больше ноги моей у Куликова не будет, – проговорил Илья Ильич, уходя.

Елена Никитишна осталась одна. Начинало смеркаться.

«Что же, – думала она, – надо идти. А этот еще ревновать вздумал! Увидит кто-нибудь меня там – и пропала! Господи! Что мне делать?!»

И опять мрачные мысли о далеком минувшем целой волной хлынули на измученную Елену Никитишну. Она упала на диван и взялась за виски. Голова горела.

– Да что же это со мной?! Нет! Пойду к Куликову!

Она повернула назад и пошла быстрыми шагами.

На дороге ей встретился мальчик из их лабаза.

– Где хозяин?

– Сейчас ушли куда-то.

– Домой?

– Не могу знать.

Елена Никитишна ускорила шаги. Проходя мимо своего дома, она позвонила и спросила горничную:

– Барин дома?

– Нет, не приходили.

– Если придет, скажи, что я погулять вышла и скоро вернусь.

– Слушаюсь.

И она почти бегом пустилась к заставе. «Красный кабачок» был по левой стороне, около самых заставных ворот. Вот показались уже и вывески. Елена Никитишна не думала ни о чем, не замечала прохожих и бежала.

– Леля, Леля! – послышался голос сзади.

Она обернулась и увидела догонявшего ее мужа.

XIII. На горячем поле

– Настенька, – воскликнул Тумба, – ты уложила своего бутуза; иди-ка посидеть с нами. Смотри, Рябчик нас обыгрывает…

Настенька спокойно, с достоинством на своем красивом лице, в довольно изящном черном платье, подошла, сложив руки на груди, к Тумбе и стала за его спиной. Игра шла в банк, который заложил Рябчик. Понтировали[9] на серебро, только Пузан и Тумба ставили скомканные бумажки. Всех играющих было больше двадцати человек. Некоторые играли пополам с другими или были в долгу у играющих. Игроки увлеклись ставками. Тишина нарушалась только редкими возгласами при расчетах, когда возникало сомнение. Тумба взял руку Настеньки и приложил ее к своим губам.

– А ты не хочешь попробовать счастья? – спросил он ее.

– Ты знаешь, я терпеть не могу карт.

– Что это за Настенька у него? – спросил Сенька-косой у своего товарища Федьки-домушника. Они не играли и стояли поодаль.

– А разве ты не знаешь ее? Это, брат, особа из редких. Она года два тому назад была львицей в Приказчичьем клубе и водила за нос одного старика со звездой Льва и Солнца[10]. Ей теперь разъезжать бы на рысакак, а она полюбила вот Тумбу, пошла за ним. Сначала они в городе жили, но после разгрома в Конюшенной улице пришлось сюда переселиться. Сыскная полиция разыскивает его по двадцати восьми кражам и грабежам. Рисковать-то ему к ней ходить нельзя было, следили. Он предложил ей сюда переселиться. Видишь, как отлично