Хозяйка сада черных роз - Катерина Кавалье Страница 9

Открыв вторую дверь, он протянул руку Виктории и помог ей выйти. Сразу за ней показался и Маттео, оглядывающийся по сторонам. Разумеется, он искал любую угрозу из толпы. Совершенно зря. Они все выучили негласный закон наизусть:

Смерть не делила людей на своих и чужих – она шла туда, где ее ждали. Но похороны были одним из немногих мест, где ее не приглашали ни по чести, ни по правилам.

В этих стенах никто не позволит себе вытащить оружие. Храм окончания жизни являлся священным для всех, независимо от семьи или положения. Он напоминал о том, как коротка история тех, кто связал ее с мафией.

– На нашем веку такого еще не было… – протянула Виктория, обхватывая локоть Дамиано.

– Не так много донов умирало в последнее время. – Маттео пошел на шаг позади них. – Не считая Алессандро, конечно.

От мысли об отце в такой день едва не передернуло.

– Он и не хотел таких похорон.

– Могу понять почему, – кивнула Виктория и больше не произнесла ни слова.

К лучшему. Все размышления Дамиано были заполнены совсем другим. Он поднял взгляд на ступени Санта-Кроче, осматривая знакомые стены и колонны. Осенний свет делал фасад бледнее обычного: белый мрамор слегка серел, арки, узорчатые карнизы и острые линии окон казались еще более угрожающими.

Выстроенные у входа доны выглядели как живая хроника истории города. Каждая фамилия была отмечена в истории десятилетиями, а то и веками власти, и каждая так или иначе держала в руках всю Италию.

И сегодня они пришли отдать честь Корсани.

Парадокс, от которого хотелось усмехнуться. Человек, чью родословную никогда не признавали, будет стоять в одном ряду с ними – наконец-то равный, но только после смерти.

Темные костюмы, длинные черные пальто, серебристые волосы некоторых стариков, тяжелые кольца, которыми они привычно перехватывали трости. Все они стояли неподвижно, как часовые у гробницы.

И ни один не позволил себе смотреть в сторону, пока процессия готовилась показаться из-за поворота.

Лучиано при жизни не удостаивался таких почестей. Даже мечтать не мог. Его боялись, уважали, считались с ним, но никогда не признавали.

Шорох прошел по толпе.

Как будто кто-то невидимый отодвинул занавес, и весь город вытянул шею одновременно в попытке поймать глазами катафалк, что провозил тело Корсани по городу. Напряжение стало почти физическим, начало давить на грудную клетку.

Если бы кто-то заговорил, слова утонули бы в этом плотном воздухе.

Дамиано задержал дыхание и наконец разглядел издалека первые машины черного кортежа. Они проезжали мимо толпы, двигаясь достаточно медленно, чтобы люди успевали попрощаться. Кто-то крестился, кто-то склонял голову, кто-то вытирал слезы.

Вокруг них на ступенях церкви тоже немного переместились люди. Чтобы смешаться с толпой и не создавать лишних препятствий, позади встали Маттео и Виктория. Она мягко коснулась плеча Дамиано в знак поддержки, но почти сразу опустила руку.

Шум окончательно прекратился, когда десяток машин замер у церкви. Люди выходили: кто-то казался знакомым, кто-то явно появлялся на публике впервые. Тем не менее прибывшие не производили впечатления молодых членов клана – напротив, каждый из них понимал, где находится и зачем. В их взгляде горели искренняя скорбь и почтение, которое они приготовились выразить своему дону.

Шестеро мужчин подняли гроб из темного дерева, сразу же принимая его вес на свои плечи, и под мертвую тишину отправились к дверям.

Дамиано сразу заметил Кейла Казентино – человека слишком знакомого. Их пути пересекались дважды, и каждый раз Дамиано убеждался, что Кейл оставляет после себя кровавый след, видимый лишь немногим.

Он относился к тем, кто служил семье Корсани не одно десятилетие, и его присутствие подле вдовы не могло быть сюрпризом. К тому же Казентино всегда уважал женщин. В общем-то, как и любой член мафии. В культе поклонения женщинам был свой практический смысл: жены владели мощнейшим оружием, которое в любой момент могли направить против мужей, – пойти в полицию и сдать всех.

– Вот она, – шепнул Маттео и кивнул назад на автомобили.

Ручка щелкнула, вперед выскочила охрана, и только затем она… Кьяра Корсани.

Вуаль скрывала ее лицо полностью, оставляя лишь теплый отблеск волос, собранных в узел, и слабый блеск жемчуга у шеи. Никаких украшений, кроме этого – и все равно больше чем достаточно, чтобы ее появление ощущалось как удар по легким.

Дамиано знал, что ей всего двадцать три, но она выглядела куда моложе и совсем хрупкой в черном платье и перчатках, сжимающая букет белоснежных роз. Таких ярких, что они светились даже в осенней серости.

Он не видел ее глаз. Не знал, что скрывалось под кружевом: холод, страх, ярость, пустота? В том, как она держала спину и шла вперед, не опуская головы, было что-то слишком уверенное для двадцатитрехлетней девушки, которая только что потеряла мужа.

Возможно, именно это и заставило его задержать взгляд.

За ее плечами сразу выстроились люди – узкий, плотный ряд мужчин, которых Дамиано знал лишь по фамилиям и редким встречам.

Кьяра окружила себя влиятельными людьми, которые были преданы ее семье десятилетиями, если не веками. Она выбрала тех, кто будет служить ей, потому что они дали клятву и не оставят ее, даже если нынешнее руководство будет их не устраивать. И они не позволят ей утонуть, потому что захлебнутся кровью вместе с ней.

Процессия тронулась вперед, к дверям базилики, с Корсани во главе.

Она была так близко, что можно было протянуть руку, дотронуться до нее кончиками пальцев. Почувствовал бы он дрожь ее плеч? Или разглядел бы слезы?

Он не видел, но знал, что ее внимание приковано к нему. Отвечал ей тем же, пока Кьяра не скрылась в дверях, а сам Дамиано не оказался в толпе постепенно утекающих внутрь людей.

Ладан висел под сводами тяжелым сладким дымом, орган тихо тянул свою мелодию, и стенам Санта-Кроче, казалось, больше ничего и не требовалось.

И когда Дамиано снова нашел ее, она дошла до самого алтаря к гробу, накрытому черной тканью. Священник коснулся ее плеча:

– Господь утешает тех, кто идет в сени смертной. Будь сильной, дочь моя.

Капли упали на дерево, на цветы, на камень пола.

Кьяра перекрестилась, склонив голову, и положила розы на паллий. Сперва она поправила лепестки, будто укладывала что-то очень живое, и только потом тихо заговорила:

– Господь, если ты все еще слушаешь таких, как мы… – она вдохнула, закрыв глаза. – Прости ему то, чего не простила