Тайна серебряного креста - Марина Серова Страница 8

Глаза горят, как у фанатички! И выпалила: «Лика, ты не представляешь! Я, кажется, нашла… НАШЛА! Правду о том, кто я! Это же…» – Лика замолчала, сглотнув, ее взгляд метнулся по сторонам, будто боясь, что кто-то подслушал. – «Это же меняет все!» – закончила она тише, почти шепотом, имитируя возбужденный шепот Алисы. – Вот так. Бессвязно и громко. Я вырвала руку и сказала, что мне некогда слушать ее истерики перед премьерой. Что ей надо взять себя в руки, а не нести околесицу. – Лика выпрямилась, пытаясь вернуть себе надменность. – И я была права! Посмотрите, к чему привело ее зацикливание на каком-то бреде! Она сошла с ума от своих фантазий и наглоталась таблеток! А вы тут копаетесь!

– А о ее… происхождении? Слышали что-то? О том, что она не родная дочь Ольги Петровны? – Я задала вопрос прямо.

Искреннее недоумение мелькнуло в глазах Лики.

– Происхождении? Что вы? – Она пожала плечами. – Первый раз слышу. Хотя… теперь, когда вы говорите… – Лика задумалась на секунду. – Иногда в ее игре была… надрывность. Как будто что-то доказывала миру. Но кто из нас не доказывает? Театр – это вечное соревнование. – Она отвернулась, явно считая тему исчерпанной. – Если это правда – тем более повод для стресса.

– О чем еще она с вами говорила в последнее время?

– Говорила? – Она горько усмехнулась. – Последние месяцы она была одержима Джульеттой. Это было прекрасно и… пугающе. Она жила ролью. Но в тот день… утром… кроме слов про «правду», она сказала кое-что еще. – Лика задумалась, вспоминая. – Когда я набросилась на нее, она посмотрела на меня не с гневом, а с бесконечной усталостью и печалью: «Лик, ты не понимаешь. Театр – моя жизнь. Но чтобы идти дальше, мне нужно перестать бояться прошлого. Нужно узнать, откуда я пришла. Иначе я всегда буду играть, а не жить. Этот ключ… он может освободить меня». И ушла. Больше мы не разговаривали. – Лика отвернулась. – Теперь я понимаю, что она искала… а со стороны выглядела как сумасшедшая. Но освободило ее только… это.

Делая выводы из разговора, я решила подловить Лику и задала провокационный вопрос:

– Из-за чего у вас был последний конфликт в день смерти Алисы?

Лика замерла, потом медленно повернулась ко мне. Ее глаза сузились, в них вспыхнул настоящий гнев. Она с яростью выкинула тюбик крема в мусорное ведро.

– Кто вам сказал? Эта старая карга из костюмерной? Или режиссерский подхалим? – Она сделала шаг вперед. – Да, был спор! И что? Это театр! Здесь все ссорятся, кричат, ненавидят друг друга за кулисами и играют любовь на сцене! Это не повод для… для того, что случилось! Она была нестабильной! Эмоциональной! И она сама… – Лика снова запнулась, губы задрожали. – Она сама этого хотела! Понимаете? Хотела! Искала выход! И нашла его вот так… театрально! – Она почти выкрикнула последнее слово, указывая в сторону просцениума, где нашли тело. Потом резко вытерла тыльной стороной ладони щеку, где выступила слеза или капля крема. – Извините. Я больше не могу. У меня… репетиция.

– Один последний вопрос. – Я резко остановила ее: – Что вы делали в день происшествия с двадцати ноль-ноль до часа ночи?

Лика замерла, ее брови высоко поползли вверх в выражении преувеличенного удивления.

– Это был допрос, детектив? – холодно протянула она. – Хорошо. Играю по правилам. После репетиции, около восьми, у меня была деловая встреча. С потенциальным инвестором для моего «Маскарада». Новенький инвестор, в городе мало кто его знает. Имя Денис Карамазов. – Она произнесла имя с подчеркнутой значимостью. – Встретились в «Золотом» – ресторан на набережной. Обсуждали бюджет, концепцию, мою роль. Сидели долго. Ужинали. Он уехал около половины двенадцатого, кажется. Я расплатилась, вышла чуть позже. Заправляла машину на АЗС «Корона» на выезде из центра – чек, наверное, где-то есть. Домой приехала… около часу ночи. Спала. В театре в тот вечер больше не появлялась. – Она бросила на меня вызывающий взгляд. – Устраивает? Или проверите камеры «Золотого» и АЗС? Пожалуйста. Денис Карамазов – человек занятой, но, думаю, подтвердит встречу. Теперь я свободна?

Не дожидаясь ответа, Лика стремительно прошмыгнула мимо меня, запах ее дорогих духов остро ударил в нос. Ее «сама этого хотела» тянулось в воздухе тяжелым, ядовитым эхом. Не соболезнование. Оправдание? Или признание?

Следующей целью был Артем Головин. Спонсор. Его кабинет располагался на втором этаже, в бывшей ложе мецената. Меня провела напряженная девушка-секретарь с красными, опухшими от слез глазами. Ее движения были механическими, взгляд устремлен куда-то в пол. Воздух в приемной был густым от тишины и запаха дорогого, но удушливого освежителя.

– Подождите, пожалуйста. Артем Владимирович освободится через несколько минут и пригласит вас, – прошептала она, указывая на кожаное кресло. Голос – безжизненный, как у робота.

– Спасибо, – кивнула я, не садясь. – Вы давно работаете здесь? Знакомы были с Алисой Воронцовой?

Девушка вздрогнула, будто ее толкнули. Ее пальцы сжали край блузки.

– Да. Нет. То есть… работаю полгода. Алису… видела. Иногда. – Она уставилась в пол, чем напомнила мне ребенка. – Она… была очень талантливой.

– В тот вечер… в день, когда все случилось… – Я осторожно подбирала слова, стараясь звучать мягко. – Вы здесь работали? Может, видели что-то необычное? Слышали разговоры? Чувствовали какую-то… напряженность?

Она покачала головой слишком быстро, слишком резко. Волосы упали на лицо, скрывая выражение.

– Нет. Ничего. Все как всегда. Репетиция закончилась… все разошлись. Я ушла в семь. – Монотонно, как заученный урок. Ни одной лишней детали.

– А люди? Как они себя вели потом? В эти дни? – Я попыталась поймать ее взгляд, но она упорно смотрела вниз. – Шепчутся? Боятся? Кто-то ведет себя странно?

Секретарша глубоко вдохнула, ее плечи напряглись.

– Я… я не знаю. Я просто работаю. Печатаю бумаги. Отвечаю на звонки. – Она подняла на меня глаза, и в них читался немой ужас и мольба оставить ее в покое. – Я ничего не видела. Ничего не слышала. И не хочу… не хочу об этом говорить. Пожалуйста.

Ее тихий, но отчаянный шепот «пожалуйста» был красноречивее любых слов. Эта девушка была сломлена страхом или горем, но главное – она была закрыта. Заперта наглухо. Никакие вопросы, никакое сочувствие сейчас не пробьют эту стену. Она боялась. Боялась говорить. Боялась вспоминать. Боялась, возможно, самого Артема Головина, чей кабинет был в двух шагах.

Я поняла. Здесь, у этого порога, я не узнаю ничего. Только прочитаю в ее глазах общий для всех театральных работников лейтмотив: «Не ввязывайся. Не знаю. Не видел. Уйди».

– Я поняла. Простите, что побеспокоила, – тихо сказала я, отступая. Девушка лишь кивнула, повернулась и вышла за дверь, ее спина была напряжена, как струна.

Я опустилась