Писатели и лжецы - Кэрол Гудмэн Страница 64

Я с благодарностью смотрю на него, а затем на Анику.

– Я виновата перед вами обоими.

– Мы были неправы, – произносят они одновременно, и я невольно смеюсь.

– Мне нужно было поговорить с вами и дать вам шанс объясниться…

– Если бы я сразу рассказала тебе о том, что узнала той ночью, ничего бы этого не случилось. Мне нужно было поверить, что у тебя хватит сил поговорить с отцом, и это могло спасти его… – голос Аники дрожит, она готова расплакаться. Я пожимаю ее ладонь – на ней нет браслета, который я сделала ей пятнадцать лет назад, он до сих пор на моем запястье.

– Надо будет перед отъездом сделать новые браслеты, – говорю я.

– Я схожу за шпагатом. Но сначала… – Аника указывает на письмо, – думаю, тебе пора прочитать это.

Я смотрю на письмо с ужасом. Так уж ли я хочу узнать тайну, настолько страшную, что Аргос использовал ее в качестве шантажа? Выдержу ли я? Аника и Йен наблюдают за мной с бесконечным терпением статуй в подземной пещере. Да, раз они со мной, то я справлюсь. Вместе мы справимся.

Я открываю конверт и сначала смотрю на фотографию матери – молодой и красивой, одетой в старинное золото, как королева, с ясным и безмятежным взглядом; такого выражения на ее лице я никогда не видела. Что же с тобой случилось? Затем я раскрываю письмо, написанное знакомым отцовским почерком, и начинаю читать.

Уважаемый Аргос,

Вы ясно изложили свои условия, поэтому я не буду здесь к ним возвращаться. Мы с Элизабет поговорили, и, хотя бремя вины лежит на Вас, мы согласимся на Ваши условия ради нашей дочери Майи и Вашего обещания отказаться от всех претензий на нее. Хочу, чтобы Вы поняли раз и навсегда: законность этих претензий я не признаю. Вы воспользовались беспомощностью молодой женщины, которую накачали наркотиками и привели в это адское место. Я виню себя за то, что не уберег ее и вовремя не осознал всей глубины Вашей порочности. Я не виню Элизабет (в той мере, в какой она винит себя). Я говорил ей, что на Вас следует подать в суд за изнасилование. Но она убеждена, что Вы воспользуетесь своей властью и состоянием и, что самое страшное, попытаетесь предъявить права на Майю. Я боюсь, что психическое состояние Элизабет – и без того хрупкое после травмы, вызванной наркотиками, которые Вы ей дали, Вашим насилием и последующим блужданием в лабиринте, – не выдержит такого исхода. Кроме того, я поговорил с Клайвом Дэвисом, и он согласился молчать о нашей находке – о лабиринте, следах мистического культа и древних сокровищах, которые Вы объявили своими и скрыли от мира, – при условии, что Вы не будете контактировать с нашей дочерью.

Потому что это наша дочь.

Я понял это в тот самый момент, когда впервые взял ее на руки. Меня не волнуют Ваши притязания на кровное родство; у меня есть более серьезные притязания любви.

Что касается присланного Вами осколка амфоры, я бы посоветовал Вам воздержаться от дальнейших посылок, но слишком хорошо знаю Вашу извращенную любовь к играм. Вы уже добились моего согласия; посылая эти осколки, Вы хотите лишь унизить меня, напомнить мне о том, какой вред Вы нам причинили. Я не могу заставить Вас остановиться. В конце концов, все, что я могу сделать, – это попытаться принять разбитое и сложить из осколков нечто целое.

Джулиус Голд

Я передаю последнюю страницу Анике и Йену и смотрю на них. У них такие же заплаканные лица, как и у меня.

– Мне с самого начала казалось, что причина проблем твоей мамы – в изнасиловании, – сокрушенно произносит Аника. – Когда ты рассказывала о ее клаустрофобии, паранойе и тревожности, мне все это было ужасно знакомо.

– Конечно, все дело в этом, – соглашается Йен.

– И в необходимости скрывать это, – отвечаю я, ощутив всю тяжесть тайны, угнетавшей моих родителей. – Занимаясь живописью, она, очевидно, пыталась справиться с болезнью. Чего я не понимаю, так это почему они так боялись. Конечно, ни один суд в мире не дал бы насильнику права на ребенка.

– При влиянии и деньгах Аргоса? – говорит Йен. – Я не виню твоих родителей за то, что они испугались. Должно быть, они не хотели рисковать потерять тебя.

– Ты же понимаешь, – вмешивается Аника, – это значит, что ты…

– Не смей этого говорить! – останавливаю я ее. – Я не имею к нему никакого отношения!

– Ты совсем не похожа на Аргоса, – соглашается Йен. – Он ублюдок. Неудивительно, что мой отец молчал; он бы никогда не позволил Аргосу забрать тебя у своего друга.

– Значит, твой отец все знал. – Затем я вспоминаю слова Элени, сказанные перед отъездом. – И Элени знала.

Йен кивает.

– Пока мы ждали, когда следственная бригада поднимет Джину, Элени рассказала, что догадалась о покушении Аргоса на твою мать, потому что твои родители больше не возвращались на остров. Когда она увидела тебя пятнадцать лет назад, то догадалась, что ты дочь Аргоса, но ничего не сказала из опасения, что ты будешь претендовать на наследство.

– Наследство! – усмехаюсь я. – От Аргоса мне ничего не нужно!

– Ты уверена? – спрашивает Йен. – Подумай, что ты могла бы сделать с этим островом – он мог бы стать центром изучения античной культуры…

– И колонией художников, – добавляет Аника. – Конечно, такой, которая не натравливает обитателей друг на друга.

Я отрицательно качаю головой. Я ничего этого не хочу. Но все же… в шуме поднявшегося ветра я слышу голоса женщин из лабиринта.

«Расскажи о нас», – шепчут они.

Аника и Йен, видимо, тоже услышали их зов, потому что потом за бокалом вина и плетением браслетов из бечевки и ракушек разговор заходит об этих женщинах.

– Мне кажется, – говорю я, вспоминая статуи у зеленого бассейна и мерцающих фурий в лабиринте, – что сначала это были обряды жертвоприношения, как в лабиринте Миноса на Крите, но в какой-то момент женщины, которых привозили сюда, смогли добиться влияния и изменить ритуалы.

– Как богиня раздора, подбросившая яблоко на свадьбу Пелея и Фетиды, – предполагает Йен. – Вызвав хаос и нарушив статус-кво.

– И, как Немезида, они отомстили за принесенных в жертву подруг, – добавляю я.

– Иными словами, – подытоживает Аника, – это что-то вроде памятника отчаянным амазонкам.

– Именно, – произносим мы с Йеном одновременно.

Внимая нам, звезды занимают свои места в небесном театроне[18], соленый воздух стелется по террасе и разносит наши слова, а плеск волн и крик