Хороший человек - Кирстен Кинг Страница 4

Кэндис прямо сияла.

– Провести встречу вместе? – переспросила я.

– Нет, ну говорить в основном буду я – этим я не стану тебя грузить. Но, может быть, ты могла бы все организовать?

Итак, она предоставляет мне «шанс проявить себя» – классическая уловка начальника, когда нужно взвалить на подчиненного дополнительную работу, а повысить ему зарплату нет ни возможности, ни желания. В случае успеха мне не светили ни комиссионные, ни признание заслуг, но, если бы я не справилась или не проявила бы должного энтузиазма, это непременно использовали бы против меня.

– Здорово, – сказала я, внутри кипя от гнева.

Кэндис захлопала в ладоши:

– Я знала, что ты согласишься, именинница! Я пришлю тебе сегодня все материалы в кратком изложении, и можно начинать готовить презентацию.

– Круто. – Я поджала губы.

Кэндис отошла к столу Джессики:

– Привет, подружка! Надеюсь, увидимся сегодня на йоге со щенками?

Джессика развернулась на стуле:

– Еще бы! Я просто помешана на собаках.

Мой телефон завибрировал, не дав моим злобным мыслям о Кэндис полностью сформироваться. Это был Генри.

Какие у тебя планы на вечер?

Я не сказала Генри, что у меня день рождения. Ни к чему ему знать, что у меня нет планов на день, который по идее я должна бы проводить в компании друзей, вся в подарках и приятных сюрпризах. К тому же кое-какие варианты у меня имелись: мама предлагала приехать домой на ужин, а Джейми, подруга по универу, приглашала меня выпить. В надежде, что Генри захочет со мной увидеться, я пока не соглашалась ни на одно, ни на другое предложение.

Я улыбнулась. К черту этот жалкий недоеденный торт! Мне не нужно было загадывать желание, чтобы получить то, что я хотела.

Мое желание и так исполнится.

Глава вторая

Генри должен был прийти через десять минут, хотя он, случалось, опаздывал, но самое большее минут на сорок пять. Я сидела на кухне и пила вино из большого бокала, прощаясь с унылым двадцать восьмым годом жизни: со скучной работой, заурядными друзьями и дурацкой прямой челкой, которую зачем-то отращивала большую часть года.

В восемь тридцать Генри наконец позвонил в мою дверь. Он пришел прямо с работы: в белой рубашке и брюках цвета хаки, которые неприлично обтягивали его в паху. Как ни странно, это лишь усилило мое желание переспать с ним.

– Как на работе? – спросил он, отхлебнув из своего бокала.

– Отлично, – сказала я и повела его к дивану. – Мне поручили большой проект.

Генри расстегнул манжеты рубашки, закатал рукава и удобно устроился на диване.

– Поздравляю. Иди ко мне. – Он поставил бокал и поцеловал меня.

Генри не из болтливых и не из тех, кто тратит много времени на прелюдию к сексу. Он предпочитал сразу переходить к делу – черта, которая, видимо, помогала ему успешно справляться с напряженной работой в финансовой сфере. Я не имела ничего против. Мне не требовалось настраиваться на секс: я ни на минуту не переставала думать о Генри.

Через пятнадцать минут после его прихода мы были уже в постели.

Я не могу похвастаться большими сиськами, но Генри использовал то, что есть, на полную катушку. Обычно это означало, что он будет долго сосать мою грудь. Иногда я начинала бояться, что оттуда действительно польется молоко… или кровь. Его голова качалась надо мной, а я лежала на спине и притворялась, что наслаждаюсь. Секс с мужчинами всегда был для меня прежде всего перфомансом. Сняв трусики, я становилась другим человеком: из двадцатидевятилетней невротички со средненькой работой я превращалась в крутую, готовую на все девчонку – из тех, что прыгают с парашютом, окунаются в ледяную прорубь, в фотобудке задирают майку с криком «Свободу соскам!», подруг называют «бандой», а на фестивалях запросто садятся на плечи мускулистым красавцам. Я была самой сексуальной на свете. Мне нравилось, когда меня шлепали и душили, а однажды я довела парня до оргазма одним лишь локтем. Такую власть не купишь.

Генри нравилась моя раскрепощенность. Он прослушал в колледже один-единственный курс по гендерным исследованиям и часто упоминал об этом в разговорах со мной, утверждая, что именно этот курс сформировал его как личность. Не то чтобы на практике феминизм Генри был очень заметен. Но, видимо, он полагал, что освободиться от оков общества и раскрепоститься для женщины означает позволить мужчине кончить тебе в глаз.

Мой план состоял в том, чтобы заставить Генри полюбить меня, но двигаться к этому следовало постепенно и осторожно. За свои двадцать с небольшим я успела понять: мужчины – существа пугливые и капризные. Добиться, чтобы они что-то запланировали на неделю вперед или познакомили тебя со своими друзьями, – все равно что кинуть камень в зайца: он исчезнет раньше, чем камень пролетит половину пути. Последние четыре месяца я потратила на то, чтобы создать определенный образ себя – женщины, которую не раздражает, что с ней никогда не встречаются раньше восьми, и которая обожает слушать, как Генри пересказывает все части «Дюны». Я понемногу готовила Генри к полноценным отношениям, неделю за неделей изматывая его хорошим сексом и тщательно подобранными общими интересами. Раньше я встречалась с мужчинами не дольше двух месяцев; все заканчивалось, как только я давала понять, что я тоже человек, у которого есть чувства, а не телка, с которой они познакомились на фестивале «Коачелла». Но с Генри я не собиралась наступать на те же грабли. Еще одни отношения насмарку – ну уж нет!

До сих пор моя тактика давала достойные результаты. Постепенно Генри стал упоминать друзей и родственников, с которыми хотел бы меня познакомить, и места, куда мы могли бы когда-нибудь съездить. Наше гипотетическое будущее вырисовывалось на глазах.

Я лежала на спине, Генри грыз мои соски, и они уже болели. Тогда я перевернула его и легла сверху. Переворачивать Генри было несложно. Мы весили почти одинаково; я обычно выбирала субтильных мужчин болезненного вида – словно они только что вернулись из Англии шестнадцатого века. Я оседлала Генри, и мне открылась его бледная грудь со скромной дорожкой темно-каштановых волос. Я подергала его за волосы. Когда мы занимались сексом, мне можно было делать все, что угодно. Генри скорее счел бы меня эксцентричной, чем сумасшедшей. Мне нравилось, что он истолковывал все странности в мою пользу.

– Ты такая сексуальная, Лиллиан! – сказал он.

– Знаю, – ответила я.

Так-то я не считала себя уж очень