Развелась, открыла, отравила (почти) - Зоя Берг Страница 4

Садимся. Маша пристраивает телефон к вазочке под видом «просто положила». Я делаю вид, что не замечаю. Сорокина садится напротив. Складывает руки. Смотрит на меня с той самой гирляндой в глазах, что была у нее в прошлый раз: сочувствие, злорадство, сочувствие, злорадство.

— Ты пришла спросить, не я ли это, — говорит она.

— Пришла поговорить, — смягчаю.

— Верочка. Мне семьдесят два года. Я умею читать между строк.

— Хорошо, — говорю. — Не вы ли это?

— Нет, — говорит Сорокина.

— На банкете вы сказали, что не ели торт.

Она смотрит в свою чашку. Потом за окно. Потом — на меня.

— Сказала, — говорит.

— Это правда?

Молчит. Вздыхает. Опять молчит. Я жду.

— Не совсем, — говорит она наконец.

Зинаида Петровна щурится.

— Ела, — говорит Сорокина — ровно, без интонаций, как человек, которому неприятно, но который решил говорить. — Официант разносил по гостям. Я взяла кусочек. Маленький, — пожимает плечами. — Профессиональный рефлекс. Кондитер не может не попробовать чужое тесто.

— И как? — спрашиваю.

Она смотрит на меня. И я вижу в ее взгляде борьбу между гордостью и честностью, и… честность с небольшим преимуществом побеждает.

— Хороший торт, — говорит она. — Крем правильный. Меренга, правда, чуть пережжена, но это мелочь.

— Спасибо, — говорю осторожно.

— Мне тоже плохо было, — вздыхает она. — К утру прошло. Я крепкая.

— Зачем же вы сказали, что не ели? — вздыхаю в ответ.

— Подумала: раз я — не отравительница — нечего и признаваться, что ела. Только лишние вопросы.

— Это важно для следствия, Людмила Степановна.

— Теперь вижу, — говорит она.

Зинаида Петровна встает, молча идет к прилавку, возвращается с подносом, на котором чашки и чайник чая. И все это по-хозяйски, как будто она тут у себя. Сорокина таращится на это представление, но ничего не говорит.

— Хорошо, — говорю. — Если не вы — то кто?

Сорокина оборачивается к окну. Смотрит куда-то на улицу — или сквозь нее.

— Лось, — говорит.

— Виктор Семенович?

— Он самый, — она складывает руки на столе. — Верочка, его на банкет не звали. Я знаю точно — Людочка из мэрии мне списки показывала. И я прихожу на все мероприятия первой, — говорит Сорокина с достоинством человека, который считает это добродетелью. — Всегда. И тут пришла — смотрю: Лось выходит из служебного коридора. Там, где кухня. Понимаешь?

— Вы уверены, что это был служебный коридор?

— Я в этом ресторане каждую неделю ужинаю! Я знаю, где какая дверь.

Маша у вазочки перестает дышать.

— И вы не спросили его — что он там делал? — говорю.

— Нет, милая, — она качает головой. — Подумала, может он просто на банкет через служебных вход пытается попасть… А потом… Ну после всей это ужасной трагедии, я все размышляла — а что же он там делал?

— Зачем Лосю травить мой торт? — говорю медленно.

Сорокина смотрит на меня с таким выражением, как будто я спросила что-то очевидное.

— Он ненавидит кондитерские, — говорит она просто. — Все. Мою, твою, пекарню у вокзала. Пишет жалобы, ходит с петициями, выступает на собраниях. Говорит — сахар это яд, ваниль отпугивает белок, упаковка засоряет природу, — протягивает руку и аккуратно касается моего запястья. — Верочка, он хочет, чтобы в Сосновце не было ни одной кондитерской. Принципиально.

— Он хочет вас всех закрыть, — ахает Зинаида Петровна.

— Да, Зина! Представляешь какое коварство!

Мы сидим. Молчим. Потом я встаю.

— Спасибо, Людмила Степановна, вы нам очень помогли.

— Ну что ты, Верочка! Мы — кондитеры — всегда должны быть заодно. Да, Зина?

— Я не кондитер, — отрезает наша железная леди.

— Еще какой! — не сдается Сорокина. — Твои эклеры у меня самые популярные…

Зинаида Петровна смотрит на нее. И ее лицо — совсем чуть-чуть — меняется.

— Ты их печешь, — шепчет.

— Двадцать три года, — говорит Сорокина. — Возьмешь парочку?

Мы идем по улице — я, Зинаида Петровна с коробкой и Маша, которая молчит уже целых две минуты, что для нее является личным рекордом.

— Зинаида Петровна, — говорю наконец. — Из-за чего вы поссорились с Сорокиной двадцать три года назад?

Опускает глаза, качает головой, потом поднимает взгляд на меня.

— Из-за рецепта заварного крема, — говорит она.

— Серьезно?

— Верочка, — на лице появляется улыбка. — Она не признавала, что мой рецепт лучше. Но вот теперь...., - глаза Зинаиды Петровны блестят.

Маша открывает рот.

— Нет, — говорю я.

Она закрывает.

Нормальный город.

Совершенно нормальный.

Глава 5. Белки здесь ни при чем

— Верочка, — говорит Зинаида Петровна, пока мы идем обратно от Сорокиной, — надо поговорить с Виктором Семеновичем.

— Он скажет, что не виноват.

— Все так говорят, — соглашается она. — Но одни говорят и краснеют. Другие говорят и смотрят в глаза. Мне важно посмотреть.

Маша уже строчит что-то в телефоне.

— Маша, — говорю.

— Это личное, — говорит она, не поднимая глаз.

Виктор Семенович Лосев живет в пяти минутах ходьбы — маленький дом с большим палисадником, в котором что-то всегда цветет. Забор увешан табличками: «Стоп пестицидам», «Пчелы — наши друзья», «Нет точечной застройке», «Органика — это выбор», и почему-то «С днем рождения, Семеныч» — последняя, судя по виду, висит лет пять.

Заходим в калитку.

Лось появляется из глубины палисадника — в майке с надписью «Зеленый Сосновец», старых шортах и резиновых сапогах. Июнь, жара, огород. В руках лопата. Видит нас троих. Видит телефон в руках Маши.

— Снимать не разрешаю.

— Я просто держу, — говорит Маша.

— Держи в кармане.

Маша убирает. Но выражение лица у нее такое, что я подозреваю — она переключилась на какой-то другой режим съемки, о котором я не знаю и знать не хочу.

— Значит, расследуете, — говорит Лось. И в голосе нет вопроса, есть констатация.

— Виктор Семенович, — говорю, — вы были на банкете у мэра.

— Был.

— Вас не приглашали.

Таращится. Я жду.

— Не приглашали, — соглашается он наконец.

— И тем не менее пришли.

— Я по делу пришел, — он смотрит на меня без смущения, как человек, убежденный в своей правоте настолько, что смущаться ему попросту незачем. — Шеф-повару петицию нес. Про муку. Их поставщик — крупный производитель, а там пестициды, ГМО, все что хочешь. Я уже два года пытаюсь достучаться.

— В служебный вход зашли?

— В служебный. Нина-посудомойка, открыла. Я хотел оставить петицию на столе, но потом решил пойти в зал — отдать лично.

— Все? — говорю.

— Все.

Зинаида Петровна молчит секунду. Потом — тем самым голосом:

— Виктор Семенович. А вы торт ели?

— Нет!

— А почему?

— Потому что там ваниль! Я понюхал! И понял. А я ваниль — принципиально! Вы знаете, что белки не выносят запах