Твоя последняя ложь - Мэри Кубика Страница 33

– Какую еще историю? – спрашивает Мейси. Она никогда раньше не слышала эту байку и, пока я нависаю над ней, присев на корточки до детского роста, забирается ко мне на согнутое колено.

– Это называется басня, – говорю я. – История, которая должна нас кое-чему научить. – И после этих слов рассказываю ее своей дочке, а Клара с явным удовольствием наблюдает за происходящим. Историю про маленького мальчика, который так много раз лгал, что, когда наконец сказал правду, ему никто не поверил. Я не читаю нотаций, не пугаю и стараюсь особо не заострять внимание на той части, где мальчика съедает волк. Но Мейси слушает и запоминает эту историю, так что, наверное, когда опять выпадет такая возможность, она дважды подумает, прежде чем солгать.

Внимание Клары привлекает силуэт проезжающей машины. Босиком она подступает к стеклу и выглядывает наружу, приложив ладони к глазам, как бинокль. На другой стороне улицы из серебристого спортивного автомобиля, сверкающего на солнце, как бриллиант, вылезает Тео Харт.

– Что на сей раз? – спрашивает Клара, когда я подхожу к ней сзади, кладу подбородок ей на плечо и обхватываю руками нашего будущего малыша.

Я лишь присвистываю.

– «Мазерати», – говорю, с трудом сдерживая зависть. – Они стоят больше ста штук. Такое здесь не каждый день увидишь.

– Не похоже, что это его собственная, – презрительно выдает Клара, и мы стоим и смотрим, как позади нас Мейси кружится по комнате, как вертушка, раскинув руки в воздухе. Как лопасти вертолетного винта. «Посмотри на меня, папочка! Я могу летать, я могу летать!» Тео трижды обходит машину, держа в руке очки «Рей-Бен» и разглядывая свой последний приз.

– Он такой подонок, – ворчит Клара, и, хотя оно и в самом деле так, это, пожалуй, наименее оскорбительный ярлык, который я мог бы ему прилепить. Для Тео Харта я способен придумать прозвища и похуже.

– Хотелось бы мне, чтоб она ушла от него, – говорит Клара, когда я прошу Мейси крутиться поосторожней, чтобы не упасть.

– Эмили? – уточняю я.

– Да. Я опять все это видела, – говорит она приглушенным голосом, чтобы не услышала Мейси. – Синяки… Отпечатки пальцев… У нее на шее. На этот раз на ней была водолазка с высоким воротом, чтобы я не увидела. Но я увидела его руки у нее на шее. Лучше б она ушла от него.

Клара поворачивается и прижимается ко мне, так что теперь Мейси начинает напевать то, что явно подхватила на детской площадке, где играют большие дети, слишком взрослые для этой детской площадки.

– Мамочка и папочка, – начинает она, пропуская фразу про дерево и переходя сразу к произнесенному по буквам «це-лу-ют-ся»[28]. Теперь Клара улыбается, выбрасывая Тео и Эмили из головы, и, к полному восторгу Мейси, прижимается своими мягкими губами к моим, шепча мне на ухо: «Мне так повезло, что у меня есть ты!»

Мы садимся ужинать, хотя к этому моменту я уже забыл все, что собирался рассказать Кларе по возвращении домой, – о том, что на меня могут завести дело о врачебной халатности, что я теряю клиентов. И что первого числа следующего месяца у меня будут проблемы с оплатой аренды. Это не попытки что-то скрыть, это просто оплошность. Провал в памяти.

Вместо этого мы обсуждаем имена для будущего ребенка. Особо никуда не продвигаемся, лишь немного сокращаем список. Енох и Финч вычеркнуты, Эдвард и Том тоже. Клара теряет терпение и начинает волноваться.

– А вдруг мы так никогда и не придумаем, как его назвать? – переживает она, и я вижу, как от напряжения у нее появляются морщинки вокруг рта и глаз. – Я не хочу, чтобы мы оказались одной из тех пар, которые неделю или две не дают имени своему ребенку, как будто у них не было девяти месяцев, чтобы принять решение.

Положив руку на свой выпирающий живот, она умоляюще смотрит на меня, и в глазах у нее такая печаль, что я почти готов согласиться на Финча. Финч Солберг… Почти.

– Я хочу уже хоть как-то его называть! – умоляет она. – Как-нибудь иначе, чем просто «он»!

И я пытаюсь уговорить себя на это имя, Финч Солберг, просто чтобы побаловать Клару, сделать ее счастливой, но у меня ничего не получается. Финч – это еще и «зяблик», а я никогда не назову своего ребенка в честь птицы.

– Мы что-нибудь придумаем, – обещаю я ей. – Обязательно придумаем.

А потом перевожу взгляд на Мейси, которая тоже смотрит на меня, прислушиваясь ко всему этому разговору.

– Ну включите же мозги, дамы! – взываю я. – Это ведь операция «Имя младенцу»! – На что Мейси хихикает, хотя Клара вроде настроена серьезно. Придумав имя, можно сделать этот опыт более реальным, вдохнуть жизнь в еще не родившегося ребенка.

В тот вечер, когда я укладываю Мейси в постель, проделывая стандартную процедуру под названием «лег жучок на бочок» – подсовывая края одеялка ей под спину и ноги, она сразу же выпрямляется, порушив все мои труды.

– Мейси… – издаю я стон, когда выдернутое из-под ног одеялко пинками отбрасывают к краю кровати, – не сразу осознав, что ее взгляд при этом прикован к окну спальни, солнце за которым медленно и мучительно клонится к закату. В это время года все трудней и трудней уложить Мейси спать, поскольку, как она любит повторять, «на улице еще не темно», даже если электронные часы у нее над головой показывают 19:53. А отбой у нее по расписанию в 19:30. Она уже затянула укладывание на двадцать три минуты и, похоже, еще не закончила.

– Папа! – вскрикивает Мейси, но прежде чем я успеваю отчитать ее, вижу, что вид у нее испуганный. Я встаю с края кровати, чтобы проследить за ее взглядом, устремленным в открытое окно, обшариваю глазами улицу, но ничего не вижу. По крайней мере, ничего такого особенного. Какой-то мальчишка стучит баскетбольным мячом через два дома от нас. Томпсоны выгуливают свою собаку. На кормушке для птиц сидит белка.

– В чем дело, Мейси? – спрашиваю я, накручивая ручку жалюзи и задергивая шторы. – Что ты там увидела? Кто там?

– Подонок, папочка, – бурчит она. – Там за окном подонок.

И хотя какая-то часть меня хочет рассмеяться, другая часть испытывает стыд. Подонок… Тео Харт. Мейси слышала, как мы с Кларой разговаривали о Тео после работы. Нам надо быть поосторожней с тем, что мы говорим в присутствии дочери. Она слушает. Она все время прислушивается, даже когда кружится по комнате, делая вид, будто ничего не слышит.

Я еще раз раздвигаю шторы и выглядываю на улицу. Тео там нет.