Искатель, 2011 № 04 - Журнал «Искатель» Страница 2

Закапывать икру тоже было никак нельзя, так как жители поселка ее могли найти и, попробовав, отравиться. Я решил утопить банки с икрой в быстрой глубокой речке, протекавшей в двадцати метрах от РОВД. Факт уничтожения вещественных доказательств необходимо было зафиксировать, и я пригласил в качестве понятых Кэпа и Ваську.

Увидев банки с красной икрой и поняв, что с ними собирается сделать следователь, Кэп оторопел, покрылся красными пятнами и слюнявым ртом произнес:

— Ты что, Владимир Васильевич, делаешь? Это же целое богатство! Весь год можно жить, как у Христа за пазухой!

— Кэп! Это положено сделать по закону, потому что в магазин самодельную икру не примут. Остается один выход — сомнительный продукт побросать в воду, — без всякого сожаления ответил я.

Васька посмеивался и подшучивал над другом:

— Это тебе не через косы прыгать. Тут не смелость, а совесть нужна. А совесть ты давно пропил. Там, где совесть была, у тебя хрен вырос!

Кэп насупился. Вид у него был несчастный и недоуменный — такого варварства и такой глупости он еще в жизни не видел. В правом глазу у моремана появилась предательская слеза.

На берегу реки мы с Васькой вывалили банки с икрой на песок. Кэп в экзекуции участвовать категорически отказался. Он взглядом побитой собаки смотрел то на нас с Васькой, то на икру, а в уголке его рта показались сгустки густой жидкости. КЭП проглотил слюну:

— Что же, вы, варвары делаете? Это же целый клад!.. Вашу мать.

Я для документа сфотографировал у горы браконьерской икры удрученных происходившим действием Ваську и Кэпа.

Игорь Николаевич Бочкин, так было настоящее имя бывшего капитана, принял это за издевательство. Он плюнул на землю, сказав:

— Вы еще вспомните мои слова. Вы еще пожалеете...

Васька, похоже, поддался увещеваниям напарника и тоже не стал уничтожать рыбное богатство. Я безжалостно побросал банки с икрой в глубокую реку, составил акт, который мы с Васькой подписали. Кэп вначале артачился, но потом тоже поставил свою подпись. На этом, казалось, эпопея с икрой должна бы закончиться — концы в воду! Но не тут-то было! История имела свое продолжение.

Вечером, после работы, я пришел в гостиницу. За столом сидели, слегка под хмельком, Кэп с Васькой и пили чай.

Увидев меня, покачав головой-булыжником, бывший морской волк затянул старую песню:

— Лох ты, Владимир Васильевич!!! Зачем добро утопил? В городе толкнули бы — и «нос в табаке»!

— Или хотя бы в детский садик отдали, — поддакнул сердобольный Василий.

— Вы что, совсем охренели? Какая продажа? Какой садик? Детей отравить?..

— Да мы же не отравились... — не договорил Кэп и осекся, поняв, что сказал лишнее.

Под столом Васька показывал мореману кулак, думая, что я этого не увижу, и смотрел на сотрапезника уничтожающим взглядом.

Бичи, поняв, что попали в лужу, честно признались во всем. Они каким-то образом ухитрились спереть банку с красной икрой и сожрали ее под водочку. Я простил воришек, но, как оказалось, напрасно.

Спустя несколько дней я шел из райотдела домой. Погода была скверная. Моросил мелкий нудный дождь. Темень была непроглядная. Настроение тоже — хуже некуда.

Захожу в комнату: за столом сидят два бича — мои соседи. На столе стоят две бутылки «Стрелецкой», рядом лежит нарезанный толстыми ломтями черный хлеб и красуется открытая железная банка красной икры чавычи.

— Садись, сыщик, погрейся. Замерз, небось, — приветливо сказал Васька.

— Присаживайся, гостем будешь, выпьешь с нами — другом станешь! — добавил Кэп.

— С какой стати в друзья набиваетесь? Где икорку достали?

— В госпромхозе знакомый рыбак угостил, — невозмутимо промолвил Васька.

Кэп хлебосольно столовой ложкой навалил икру на куски хлеба и вежливо протянул один огромный бутерброд мне. Икра была алого цвета, крупная, с горошину, икринка к икринке, и блестела янтарными отблесками. Выпили по сто граммов, закусили бутербродом с икрой. Икра оказалась нежная и приятная на вкус. Раньше мне еще не приходилось кушать красную или черную икру столовой ложкой, а тут увлеклись — умяли литровую банку деликатеса и сайку хлеба за милую душу.

Открыли вторую бутылку горькой настойки, и Васька из брезентовой сумки достал еще одну банку.

— Что-то банки очень похожи на те, что мы утопили, — с закравшимся подозрением тихо сказал я.

— Так стандарт. Все одинаково закатывают, — поучительно вымолвил опытный рыбак Игорь Николаевич.

Водку допили, вторую банку икры не доели — не хватило сил.

Кэп, сыто рыгнув и погладив рукой лысую голову-валун, начал свой очередной рассказ:

— На берегу Охотского моря, на дальней метеорологической станции в деревянном домике жили четыре человека: муж с женой и две собаки...

— Кэп, а кто третий и четвертый человек? — спросил я.

— Не перебивай, третий и четвертый — две собаки Зинка и Нинка. Собаки — друзья людей, значит, тоже человеки. Поэтому на Камчатке принято называть собак человеческими именами.

— Так вот, — продолжал рассказчик, — муж Петя — в одном лице и начальник станции, и радист, и метеоролог, а жена Нюська — помощник и повар. За сотни верст — ни души, а только гул ветра и вой волков. Раза два-три в год залетал вертолет, привозил продукты, одежду, боеприпасы к карабину и все необходимое. Связь с ближайшим населенным пунктом — по рации, по которой передавали данные метеонаблюдений.

Как-то раз суровой снежной зимой Петька и Нюська топили печку, благо топлива вокруг было навалом. Древесину выбрасывало море, да и кедрач хорошо горел. Муж с женой пили чай и вели неторопливую беседу. Собаки грелись у огня, положив головы на передние лапы. Тепло и уютно в домике метеорологов, только завывал северный ветер да бесновалась снежная пурга за окном.

Тишину и покой нарушил громкий рев, потом кто-то вышиб с петель входную дверь, и она с грохотом полетела на пол. Потревоженные собаки вскочили и залаяли. В избушку ворвалась лавина холода, а следом за ней ввалился громадный медведь-шатун под два метра ростом. Длинная шерсть на косолапом звере висела клочьями. Медведь широко открывал свою пасть, показывал хищные зубы, при этом громко рычал, мотая большой головой с налитыми кровью глазами, и размахивал мохнатыми когтистыми лапами.

Изо рта шатуна шла белая пена.

Петька с Нюськой оцепенели от ужаса, потом женщина дико завизжала.

Собаки продолжали неистово лаять в два голоса. Медведь, жутко ревя, направился к людям — трагическая развязка была неумолимо близка. Однако собака Зинка героически бросилась к шатуну и вцепилась в