Искатель, 2011 № 02 - Журнал «Искатель»

ИСКАТЕЛЬ 2011

№ 2

*

© «Книги «Искателя»

Содержание:

Станислав РОДИОНОВ

КОГТИ СУДЬБЫ

повесть

Алексей ШОЛОХОВ

ОДИН ЗВОНОК

рассказ

Владимир ЛЕБЕДЕВ

КРОВЬ НА АЛМАЗАХ

историческое расследование

Станислав РОДИОНОВ

КОГТИ СУДЬБЫ

О себе

Объективные данные: лет мне двадцать восемь, сезонный рабочий в геологических экспедициях, восьмой год выезжаю в поле. Бью шурфы, делаю зачистку, рою канавы... Зарабатывал деньги на строительство квартиры, уже заработал. Окончил заочно юридический факультет университета, в июне защитил диплом и с сентября определен следователем в районную прокуратуру. Физически и психически здоров. Ношу очки. Особые приметы: слегка занудлив.

Субъективные данные: несовременен, или, выражаясь попросту, дурак, ибо много лет отыскивал истину. Сосед по дому, залезая в свой «Бентли», определил ее в секунду: истина — это автомобиль, секс и выпивка. С каждым годом своей жизни я убеждался, что ни истина, ни справедливость, ни правда людей не интересуют. Они живут как живется, уповая на судьбу. И правильно делают, потому что наша жизнь зависит не от возраста и карьеры, не от президентов и олигархов, не от цен на баррель нефти, не от пятен на солнце и не от мирового потепления...

Жизнь человека зависит от его судьбы. Она управляет. Земной шар один, мир один, человечество одно... И судьба одна? Нет, одной судьбе с миллиардами людей не управиться, поэтому судьба бывает горькой и сладкой, несчастной и счастливой, легкой и тяжелой, безрадостной и завидной... А после того, о чем я расскажу, я добавляю: судьба бывает когтистой.

Одни моей истории не поверят. Вторые найдут ей рациональной объяснение. Третьи усмехнутся — мистика. Но есть и четвертые...

ЧАСТЬ 1

Глава 1

Я хотел, чтобы моя жизнь состояла из приключений — интеллектуальных и действенных. Ушлые ребята объясняли, что романтикой зовется недвижимость, доллары, иномарки и зарубежные туры...

Как же нет романтики, если я сижу на кварцитовом валуне, где-то на границе Сибири и Казахстана, а у моих ног шуршит степь? Желтая сухая трава, как скошенная солома... Ни деревца, ни кустика, лишь редкие и мелкие сопки.

Как же нет романтики, если передо мной десятиместная палатка — белая, словно отмоченная в стиральном порошке, а ведь в начале сезона зеленела, как сделанная из малахита? Другая, четырехместная, палатка тоже светленькая. И кроме этих палаток на сто километров вокруг ни селений, ни людей. В сущности, четверо мужчин и одна девушка были заброшены на необитаемый остров. Мужчины рыли в четвертичных отложениях шурфы, добираясь до коренных пород. Повариха готовила на костре еду. Мужики спали в десятиместке, повариха вместе с флягами и котлами обитала в четырехместке. Воду и продукты привозили раз в неделю. Тогда же приезжал и геолог, обмерял выработки и увозил образцы пород.

Жили мы дружно. Вместе работали не один сезон. Разумеется, каждый имел свои индивидуальные черты, которые мы как бы оставили в городе, — тяжелый труд и общая цель сплотила нас и нивелировала характеры.

Тридцатое августа. Мы не работали. Завтра утром за нами придет машина, и наш лагерь перестанет существовать — полевой сезон закрыт. У нас, у временных рабочих, кончился договорной срок. Мне надлежало явиться в прокуратуру и приступить к работе следователя, Макарыч устроился на новое место, у Эдика кончился отпуск, Алексея ждал гараж, Петра никто не ждал, ну а повариха... На кого же ей готовить?

— Прошу на обед! — тонким, но приказным голосом крикнула она.

Тонкая, как и ее голосок, невысокая, черноброва-черноока и полузакрыта распущенными черными волосами. Как ей удавалось содержать их здесь в чистоте? На совет постричься она отвечала, что мужчинам нравятся женские волосы до плеч. Мне же больше всего нравилось ее имя — Катя Голубева.

— Прощальный обед? — спросил кто-то.

— Прощальным будет ужин, — поправила Катя.

Не прощальный обед, но последний. Стол у нас был под открытым небом — крепкий и простой. На четырех врытых в землю столбиках положены четыре доски, застеленные клеенкой. Разговоры за едой всегда заводил Макарыч. Он был постарше нас, да и посолиднее: приземист, лыс, медлителен, словно его сделали из дерева. Но, главное, пожалуй, в его внешности — хитрый прищур глаз.

— Катя, хочешь, угадаю меню твоего обеда? — спросил он.

— Ну, — отозвалась повариха.

— На первое — суп перловый со свиной тушенкой...

— С говяжьей.

— На второе — перловая каша с говяжьей тушенкой.

— Со свиной...

— На третье компот из сухофруктов.

— Кисель из концентрата.

С этими киселями у нее была морока: они получались такими густыми и плотными, что приходилось их не по кружкам разливать, а раскладывать по мискам, разрезав на прямоугольные брусочки.

— А я бы съел кусок фаршированной индейки, — заявил Эдик.

— Фаршированной чем? — захотела узнать повариха.

— Разумеется, фисташками.

Эдик высокий, рыжий, и тоже, как и я, в очках. Подвизается в науке: не то лаборант, не то аспирант. Весь полевой сезон с него сползала тоненькими лохмотьями красная, сгоревшая на солнце кожа.

— Если ты хочешь фисташек, то я желаю салат из морских коньков, — сообщил Алексей, то есть Леха.

— Почему именно из коньков? — удивилась Катя.

— Дело в том, что у морских коньков потомство вынашивает самец.

Дело в том, что у Лехи нелады с логикой, да и с характером не все ладно: безволен, как обвисший мокрый брезент палатки после дождя. Или как его прямые выгоревшие волосы, висевшие по-женски почти до плеч. Они почему-то влажно блестели, отчего Леха походил на мокрого петуха.

— Пивного бы супчику, — вздохнул Петр.

— Таких не бывает, — почти сердито бросила ему Катя.

— Если и не бывает, то бутылочку пивка всегда можно прикупить.

Социальное положение Петра Яичкина было невразумительным — то ли мелкий предприниматель, то ли бомж. Скорее, ближе ко второму. Лицо его окаймляла пегая бородка, смахивавшая на куст перекати-поле, откуда слегка таращились удивленные глаза, будто он видит то, что никому не видно.

— Щец бы кислых, — буркнул Макарыч.

— Капуста только морская в консервах, — отозвалась повариха.

Мы обедали, а