Реинкарнация архимага 4 - Сергей Александрович Богдашов Страница 2

Вот во что мы вляпались. В тайну, которая могла стоить жизни не только нам, но и всему, что мы знали, и что ценим. Оттого тишина, в которой мы шли к воротам заставы, была теперь не просто отсутствием звуков. Она была заговором. Заговором молчания.

* * *

Погранзастава встретила нас привычным сонным гулом. Запах дегтя, конского пота, дыма из печных труб и вечерней каши. Дежурный у ворот браво вскинулся, докладывая Удалову об отсутствии происшествий. Все было так, как всегда. Но для нас — уже нет.

Разошлись по своим углам, стараясь не смотреть друг другу в глаза. Удалов ушел в штабную комнату писать тот самый «отчет».

Карлович, бледный и рассеянный, пробормотал что-то о необходимости проверить приборы и заперся в своей лаборатории — крохотной каморке, заваленной книгами, линзами и прочими непонятными приборами. Львов, не говоря ни слова, направился в оружейную — чистить свой любимый карабин, его плечи были напряжены, как у зверя, готовящегося отразить нападение.

Я же, чувствуя себя так, будто принес с собой чуму, отправился в казарму. Солдаты нашего отряда, уже сдавшие оружие и боеприпасы, сидели на нарах, чистили сапоги, подшивали подворотнички или тихо переговаривались. Увидев меня, они замолчали, в их глазах читался немой вопрос. Не о тварях или аномалиях, а о нас, офицерах. О нашей неестественной, гробовой тишине.

— Все в порядке, ребята, — сказал я, и голос мой прозвучал хрипло и фальшиво. — Аномалия затухает. Угрозы нет. Отдыхайте. И главное — поменьше говорите. Последнее — важно!

Они кивнули, но не успокоились. Они были ветеранами, они чуяли ложь за версту. Но меня поняли. Раз я ничего не смог им сказать — значит нельзя.

Я прошел в свой дом, запер дверь и прислонился лбом к прохладной бревенчатой стене. За закрытыми веками у меня стояли те самые пульсирующие глифы. Они жгли изнутри. Это была не магия, которую можно было понять и подчинить. Это был язык, на котором говорили сами законы мироздания. И не мне, со своим знанием таблиц умножения, пытаться прочесть этот трактат по высшей математике.

Видимо, замер я надолго…

Стук в дверь заставил вздрогнуть.

— Войдите.

Вошел Васильков. Он с трудом удерживал в руках два алюминиевых котелка с ещё парящей ухой и две жестяные кружки с чаем.

— Думал, ты не ужинал еще, — коротко бросил он, ставя еду на стол.

Мы ели молча. Уха казалось мне безвкусной, чай — чересчур горьким. Вполне обычная пища. Но сегодня она казалась пеплом.

— Не выходит из головы, — наконец, тихо сказал Васильков, отодвигая котелок. — Этот обломок. Он же… живой почти. Штабс, а что, если Львов прав? Что если мы теперь… на крючке? Как те, первые? Которые туда с этим Ключом шли?

— Не знаю, Иван Васильевич. Не знаю. Система заметила их вмешательство и уничтожила всю ту группу. Нашу — нет. Может, мы слишком мелкие. Или наш способ взаимодействия был иной. Мы же не ломали, мы… просто смотрели, ничего не трогая.

— А до каких пор будем просто смотреть? — в его голосе прозвучала несвойственная ему надтреснутость. — Удалов говорит — скрыть. А если завтра там что-то щелкнет? Если этот «паровоз» вдруг поедет? Мы одни, Владимир. Совсем одни.

Он был прав. Мы оказались в ловушке собственного открытия. Доложить — значит, запустить непредсказуемую цепь событий. Привести к заставе толпы ученых, военных, авантюристов и просто искателей славы, из сынков — мажоров. Тем на наши жизни плевать. Они ради славы и собственных амбиций любую дичь исполнят.

Молчать — значит, сидеть на бочке с порохом с горящим фитилем, не зная его длины.

— Сначала надо понять, — сказал я, больше для самого себя. — Хотя бы чуть-чуть. Карлович с его схемами, я с глифами… Может, мы найдем что-то, что подскажет, как продвигаться дальше.

Васильков тяжело вздохнул.

— Ладно. Я со своими ребятами поговорю. Чтобы языки на замок. Скажу, что видели мы там такое, что с ума свести может, вот начальство и бережет нас от лишних тревог.

Он ушел, оставив меня наедине с гулом в ушах и холодком страха внутри. Я подошел к окну. Застава уже перешла в ночной режим. Тихо перекликались часовые, где-то ржала лошадь, чуть слышно доносилась гармонь из дальней казармы. Обычная жизнь. Хрупкая, как лед на утренней луже.

И под этим льдом, в темной воде, лежал тот самый обломок. Ключ. Искушение. Или приговор.

Мы стали хранителями тайны. И первым испытанием для нас стала не аномалия, а возвращение к этой «обычной» жизни. К жизни, в которой каждый звук, каждый взгляд сослуживца, каждый вопрос из штаба мог стать проверкой на прочность нашего молчаливого заговора.

Заговор только начинался.

— Ваше благородие, — поймал меня Федот, когда я уже было направился в спальню, — Дуняша ваша интересовалась. Спрашивала, можно ли ей завтра прямо с утра подойти?

— Можно, — кивнул я, и отвернулся, чтобы он не увидел, как я расплываюсь в улыбке, отбрасывая перед сном прочь все тяжёлые думы.

Хорошая девка мне досталась. Простая и в чём-то наивная. Искренне умеющая радоваться любому подарку, в меру жадная до любви и, спешащая успеть взять от своей молодости всё, чтобы потом ни о чём не сожалеть.

Кстати, чисто для себя на контрасте отметил: грудь у Дуняши пообъёмней и потяжелей будет, чем у дворянок Янковских, а крепкая-то какая…

* * *

Следующие два дня я занимался обычными рутинными делами и Дуняшей. Выход в рейд, всего лишь вдоль берега реки, у меня состоялся на третий день, и он тоже вышел вполне обыденным.

Признаться, никогда я ещё так не радовался тому, что ничего необычного вокруг меня не происходит.

Когда вернулся, просто с удовольствием принялся за «полировку» своих каналов, приводя их нынешнее состояние почти что к идеалу. Никогда раньше я за собой такой перфекционизм не отмечал. Просто не был готов к тому, чтобы тратить сколько угодно времени и сил, но сделать всё идеально. К моему глубочайшему удивлению «полировка» сказалась больше, чем я мог предположить. Навскидку, этак процента три мне добавила к силе заклинаний и скорости восстановления резерва.

Если что — это много. В моём мире маги за один процент усиления готовы кинуться во все тяжкие, а тут… Два вечера — и такой подарок!

Обязательно возьму