Свидетель по призванию - Владимир Ефимович Комов Страница 3

…Во время антракта я пошел за сцену. Администратор объяснил мне, в чем дело. Оказывается, одни актеры сегодня заняты в областном центре, другие выехали в пригородный район, а несколько человек больны.

— И не такое, дорогуша, бывает, — отечески успокоил меня администратор. — Однажды я сам вынужден был выйти на сцену. Ни одного слова не знал. А ничего, сошло. Фантазия и смелость выручили. Оформление, дорогуша, также не обязательно. Пережитки натурализма… Зрители, обладающие воображением, легко могут представить себе любую обстановку. Зачем же мешать полету фантазии, творческой мысли?

После второго действия я не пошел за кулисы. Стыдно было…

«Как же это возможно, — думалось мне, — квартира, заводской цех, кабинет секретаря горкома и общежитие обставлены все теми же табуретками, скамьей и столиком-лилипутом? (Правда, газета на столе чередовалась со скатеркой, клеенкой и картоном.) Ведь могли у нас взять реквизит… Не понял я также: почему многие актеры не успели выучить текст? Почему исполнители мужских ролей ходят в какой-то униформе: у всех одинаковые серые плащи и фуражки военного образца? Почему у героини такой неряшливый, будничный вид?»

…Третье действие, как я помнил, должно было открыться вечерней панорамой города на крутом берегу реки. Вместо этого — рыжевато-грязный задник. А изображена на нем пустыня с кактусами, похожими на гигантские огурцы. На переднем плане — скамья, покрытая брезентом, рядом — два увядших фикуса и несколько неведомых тропических растений, сделанных из цветной бумаги. «Да, — вздохнул я, — одна надежда на воображение…»

Он и она объясняются в любви… В областном театре в это время где-то вдали задушевно играл гармонист, а соловей, будто живой, заливался в весеннем саду. Тут вдруг раздался такой залихватский свист, что несколько наших дружинников вскочили со своих мест, как по сигналу «тревога». С трудом их успокоили, объяснили: «Это от резонанса соловьиная трель прозвучала, как милицейский свисток».

Дальше по ходу действия — массовая сцена. Массу изображали три актера. Во втором действии на партсобрании в цехе тоже присутствовало всего пять человек и среди них — администратор, почему-то украсивший голову адмиральской фуражкой.

А где песни, пляска, музыка? Ведь и рояль у нас есть, да и аккордеониста можно было привезти с собой. До чего же хорошо пели тогда актеры!

…В самом конце спектакля две массовые сцены оказались вовсе выброшенными.

Занавес закрылся. Аплодисментов не было. Разве у нас разучились понимать и ценить искусство? С полгода назад в район приезжали колхозный хор из соседней области, артисты филармонии и самодеятельный коллектив железнодорожного узла. Потолки чуть не рухнули — до чего горячо тогда хлопали…

Вспомнилась мне заметка из одной газеты, в которой говорилось: «Три тысячи пятьсот зрителей, аплодируя во время удачного спектакля или концерта, создают дополнительное тепло, достаточное для обогревания двадцати шестикомнатных квартир в течение зимнего периода». А вот теплом наших четырехсот зрителей в те вечера, наверно, можно было обогреть целый поселок…

Когда актеры уже садились в автобус, ко мне подошел администратор.

— Что-то ваши зрители скуповаты на аплодисменты.

— Немного воображения, — сдержанно ответил я, — и наши жидкие аплодисменты вполне сойдут за бурные овации…

НОВЫЙ СОСЕД

На лестничной клетке прораб Гучков встретился с лейтенантом милиции.

— Что-нибудь случилось? Кто вас интересует? Зачем к нам пожаловали?

— Все в порядке, — улыбнулся молодой офицер. — Третьего дня поселились в вашем подъезде… Будем знакомы. Николай Митрохин.

— Гучков, Павел Евгеньевич, — протянул руку прораб. — Кстати, какого вы года?

— Сорок пятого.

— Выходит — мы однолетки… Ну, до свидания. Надо готовиться к лекциям.

Поздно вечером, возвращаясь домой, Павел Евгеньевич догнал соседа по квартире — молодого учителя Соснихина и с возмущением сказал:

— Подумайте: милицейский лейтенантишка, да, наверное, с пятиклассным: образованием, а уже жилплощадь получил!

— Не знаю, каков его образовательный ценз. Но переехал он с матерью и сестрой в маленькую комнатку, — как обычно сдержанно возразил учитель.

— Я — не о нормах. А о том, что такого рода ограниченные, необразованные люди в форме имеют право любого остановить, задержать…

— Да вы же первый раз сегодня его увидели.

— Зато раньше встречал, видел подобных стражей порядка!

…В конце весны прораб неожиданно встретился с лейтенантом на экзаменах (бывает же такое: живут в одном подъезде, а месяцами не видятся), где «ответ» держали студенты заочного отделения юридического факультета.

Оба так волновались и торопились, что успели только переброситься несколькими словами.

— Вы на первом? — поинтересовался Гучков.

— Нет, на третьем.

— Выходит, опять мы — «однолетки». Ну, пошли добывать пятерки!

— Голубая мечта. Честно признаюсь: согласен на тройку.

…Первым отвечал Гучков. И провалился так основательно, что экзаменатор без всякой иронии спросил:

— А не перепутали ли вы аудиторию и факультет?

Павел Евгеньевич взял зачетную книжку и побрел в коридор. Тут же его окружили соискатели положительных отметок.

— Как? Что получили?

— Бесчинствует старик… Видно, с женой поругался. Режет, придирается, злобствует! — и вдохновенно стал импровизировать. Окружившие его заочники тягостно вздыхали, авансом вытирали испарину, судорожно листали обтрепанные конспекты, стершиеся, словно древнейшие архивные документы.

В это время вышел Николай с зачетной книжкой в руке.

— Нашего полку прибыло, — дружелюбно бросил прораб. — В рекордные сроки завалил он тебя?!

— Сдал.

— Сколько?

— Пять.

— Видно, форма сработала, — ухмыльнулся прораб. — Пожалел тебя старик или у него уже выработался рефлекс: неизменно и безоговорочно поддерживать блюстителей порядка.

— Не остри так желчно, Гучков, — бросил кто-то из заочников. — Учти, зависть — дремучий пережиток.

Лейтенант внимательно посмотрел на Павла Евгеньевича, попрощался с сокурсниками и ушел.

…Соседи по подъезду неделями не виделись. И вот спустя месяц встретились на городском шахматном турнире.

— Не ожидал, товарищ лейтенант, что увлекаетесь этой игрой, — Павел Евгеньевич поправил элегантные очки и заглянул в блокнот. — Да мы, оказывается, сегодня с вами сражаемся. Но играть в шахматы — не юриспруденцию сдавать. Учтите, зубрежка здесь не выручит, — и, аккуратно похлопав будущего противника по плечу, сел за столик.

Через полтора часа Гучков остановил часы, однако победителя не поздравил: насупился и молча вышел. Наблюдавший это учитель Соснихин улыбнулся и пожал Николаю Митрохину руку.

Накануне Первомая открылся городской вернисаж фотолюбителей. И здесь, точно по сценарию, соседи «столкнулись» — их работы были выставлены рядом. Правда, пейзажи лейтенанта отметили дипломом, а Гучкова — лишь словесно…

Вечером на кухне учитель и прораб готовили холостяцкий ужин.

— Ну, как, Павел Евгеньевич, успехи: институтские, спортивные, фотолюбительские?

— Средне. Точнее, по пятибалльной системе — на три с минусом…

— Что ж, это еще терпимо… Кстати, наш новый сосед-милиционер не так уж прост и невежествен, как вы предрекали. А?

— Вы просто