Приятного аппетита - Владимир Ефимович Комов Страница 15

— Верно, я кинолог, инспектор-кинолог. А это означает, что работаю с служебно-розыскными собаками.

— Разыгрываете! — все еще не теряла надежду Вероника.

— Спросите у родителей хозяйки или хотя бы у вашей соседки справа.

— Эх, высечь бы тех, кто придумывает такие названия профессиям и вводит в заблуждение скромных девушек! — Вероника ловко вытащила из сумочки сигарету и закурила.

Особая хворь

Вторую неделю Сашка Евстягин гостил в родной деревне, но все еще не умолкали толки о его неслыханной болезни.

И впрямь, с виду он — богатырь, кровь с молоком. Щеки — будто кто сверх меры надул ярко-розовый детский шар. Пиджак и вовсе ни на одну из трех пуговиц не застегивался. Ну прямо, без предварительной проверки, включай его в секцию тяжелоатлетов. А медицина определила…

Старая доярка — Клавдия Васильевна — даже несколько раз монолог перед своими товарищами в обед произносила:

— Вот ведь как бывает. Всего три года назад, извиняюсь, сбежал Санька из села. В должности пустяковой — завларьком по приему посуды нынче состоит. А вернулся уже с автомобилем под названием «Запорожец». С заграничным радиоприемником. При часах золотых. А два чемоданчика, сплющенных, как пирог дорожный? Говорят, специально для дипломатов и заграничных командировок. Да и женка — поперек себя шире и вся в кольцах, серьгах и браслетах… И из себя Евстягин еще статнее стал. Будто его одними сливками да какавой отпаивали. Видела ранним утром: заряжался он железными шарами на палке, как трактор трудился, — одно заглядение смотреть… — Клавдия Васильевна в этом месте обычно переводила дух и, проверив, все ли пуговицы застегнуты на халате, тяжко вздыхала: — Жить бы ему припеваючи, мурлыкать, как кот в масле. А его беда из-за угла подстерегала — тайная, никому не известная хворь вселилась.

— А как она называется? — спросила подопечная Васильевны, недавняя десятиклассница Настя.

— Уже объясняла тебе, второй раз не выговорю. Впервой узнала. И никто еще у нас не слыхал о такой болезни…

— Может, ошибка какая, — заметила одна из напарниц. — Врачи тоже могут дать промашку.

— Нет, — твердо ответила Васильевна. — Целая комиссия подтвердила, как его называют…

— Диагноз, — подсказала Настя.

— Вот-вот, его самого…

— Конечно, Санька завсегда лежебокой был и за длинным рублем сбежал из бригады, но все равно жалко, — продолжила Васильевна. — Человек ходит здоровенный, веселый, как картинка по телевизору — с южного моря, а уже ему на роду написано подбивать бабки — расставаться со своею очень красивой жизнею.

— Да что вы раньше срока запричитали, Клавдия Васильевна? — спросила Настя.

— И работящая ты, — перебила старая доярка, — и образование полное имеешь. И от парней отбоя нет. И активистка комсомольская. И поешь лучше всех. А сердце у тебя, девка, без отзыва на чужую беду.

— Зря вы меня критикуете, — Настя поднялась, ловко расправила белоснежный халат и блеснула глазами. — Узнала я, что за болезнь страшная у бывшего нашего односельчанина. Бригадир попросил его помочь — сенокосная пора, каждая пара рук на вес золота. А Евстягин в ответ вынул из бумажника курортную карту за тремя подписями. Там — черным по белому — диагноз: ожирение второй степени…

— Эти слова я и без тебя понимаю, — бросила Васильевна. — Вон у сватьи Кузьминичны эта же хворь в наипоследней степени…

— …А дальше записано: гиподинамия.

— Вот-вот, это и есть название страшной хвори! Мне Санька разов пять перечитал это решение медицины.

— И мне жена завларьком чуть не со слезами на глазах бумажку эту вчера показала, — улыбнулась Настя. — Клавдия Васильевна, да он и вас специально иностранным словом шлепнул. По-русски же это означает — недостаток двигательной активности. А еще проще: физическим трудом сорокалетний Евстягин не занимается. И питается слишком калорийно…

— Ты говори без непонятных слов.

— Слишком сытно и жирно. Ясно?

— Вот ведь прохиндей! — возмутилась Васильевна. — Я его при всех так расчихвостю, что он про всю свою динамию забудет и на третьей скорости из деревни рванет.

Потихоньку привыкнешь…

Ну, вроде эпидемия разразилась — до того длинными в эти дни были очереди к стоматологу. А у заврайкомхозом Студеникина зубы так нестерпимо разболелись, что пришлось пойти в поликлинику.

Проскочить вне очереди не удалось — стеной встали все алчущие добраться до страшного кресла и адской бормашины.

Опустился покорно заврайкомхозом на стул и, охая, стал ждать. Время начинать прием, но врача все нет. Отзвенели часы десять, четверть, пол-одиннадцатого, одиннадцать. И только тогда в коридоре появилась молодая, похожая на начинающую кинозвезду женщина и величаво вошла в кабинет…

Назавтра она начала прием тоже с опозданием на сорок пять минут. И снова в очереди со Студеникиным оказалась старушка с лукавыми глазами. Разговора она не завязывала, только почему-то все приглядывалась к соседу…

Спустя несколько дней у Студеникина, словно по графику, заболел еще один зуб. И опять оказался рядом с любознательной старушкой. Когда схватился за щеку, она вдруг спросила:

— Что, плохо, сынок?

— Ясно, что нехорошо. Да еще опять нахально опаздывает эта врачиха! Безобразие!

— Конечно. Раз написано с десяти, стало быть, и полагается минута в минуту за дело браться.

— Напишу такую жалобу, что не поздоровится.

— Правильно, сынок. Только ты в этой бумаге покайся и пропиши, что и сам безобразничаешь!

— Вы что, бабушка, от зубной боли заговариваетесь?

— Бог миловал! Завсегда в трезвом разуме… Поясню, раз не признал меня. Три недели ходила к тебе на прием. Насчет душа хлопотала…

— Не помню.

— Вот я и напоминаю… И ни разу ты, сынок, в срок не начинал. Случилось, вместо девяти только к обеду явился. А однажды вовсе ушел и ничего нам не сказал.

— Наверное, были срочные и неотложные задачи…

— Не знаю, какие там дела отложные или неотложные. Понимаю только, раз написано на стекле — принимай точно, как по закону…

В это время подошла медсестра и объявила:

— Граждане больные, врач-стоматолог сегодня принимать не будет. Вызвали на семинар.

Студеникин с огорчения затопал ногами и что-то злое пробормотал. А соседка успокоила:

— Закаляйся. Потихоньку приучишься и перестанешь дергаться. Я вон поначалу тоже нервы изводила в твоей приемной. А потом приобвыкла. Видишь, пригодилось — спокойная я сейчас, будто кашу внукам варю.

Карабас берет след…

Тимофей Пробкин так клятвенно и горячо обещал раз и навсегда «завязать», что жена его Елена даже прослезилась.

— Вот увидишь — не только в рот не возьму, за километр буду обходить все гастрономы, буфеты, рестораны. Даже фильмы и спектакли с «бутылкой» не буду смотреть, — и муж вытер мелкокалиберные слезы. — Даже песни про выпивку и то перестану слушать! Теперь из жидкостей признаю только кефира лимонад и минводу, — и он торжественно погладил по голове сизо-желтую