Академия «Пяти Звёзд». Побег принцессы - Александра Афанасьева Страница 27

животных, чтобы в итоге победить работорговца и вызволить мужа Сьюзен. Сколько иронии в том, что теперь книги Хью Лофтинга лицемерно изъяты из доступа в публичных библиотеках как расистские! Кое-что Лофтингу действительно можно вменить в вину. Африканцам на его рисунках свойственна карикатурная стеатопигия. Принц Бед-Окур, наследник королевства Ума-Лишинго, запоем читающий сказки, видел себя в роли сказочного принца, но был уверен, что его черное лицо испугало бы любую спящую красавицу, разбуди он ее поцелуем. И потому он уговорил доктора Дулиттла приготовить специальную смесь, делающую лицо белым. Не слишком педагогично в свете сегодняшнего дня и даже задним числом неизвинительно. Просто 1920-е годы, когда жил и работал Хью Лофтинг, были по нынешним меркам расистскими[81]. Разумеется, подобно всем людям Викторианской эпохи, был расистом и Дарвин, несмотря на свою ненависть к рабовладению. Вместо того чтобы самодовольно придираться, нам стоило бы взглянуть на собственные общепринятые моральные нормы. Какие из не замечаемых нами «измов» когда-нибудь подвергнутся осуждению будущими поколениями? Наиболее очевидный претендент – видизм, и в этом отношении положительное влияние Хью Лофтинга с лихвой перевешивает его непозволительную бесчувственность к расовому вопросу.

Доктор Дулиттл напоминает Чарльза Дарвина еще и своим бунтарством. Оба они – ученые, постоянно подвергавшие сомнению прописные истины и общепринятые представления, причем как в силу собственного характера, так и благодаря информации, получаемой от животных-осведомителей. Привычка ставить авторитеты под сомнение – один из самых драгоценных подарков, какие могут дать в юности будущему ученому книга или учитель. Просто не принимайте на веру то, что говорят все, – думайте своей головой. Я уверен: мое детское чтение подготовило меня к тому, чтобы полюбить Чарльза Дарвина, когда он, благодаря чтению во взрослые годы, в конце концов стал частью моей жизни.

Часть II. Во всем ее безжалостном великолепии

Первый раздел книги был посвящен тому, что именно наука собой представляет, второй же сфокусирован на том, как она делается. В частности, на развитии и совершенствовании великой дарвиновской теории (ныне – установленного научного факта) эволюции путем естественного отбора «во всем ее безжалостном великолепии», как выразился однажды Ричард[82]. Череда эссе повествует о том, какой невероятный жест взаимного великодушия положил начало данной теории, как она работает и как далеко могут простираться ее влияние и юрисдикция, как она продвигается вперед и как неверно бывает понята. И всюду сквозит постоянное стремление уточнить, прояснить и расширить рамки применения этой могущественнейшей научной идеи.

Сначала идет речь, произнесенная в Линнеевском обществе в память о том, как в 1858 году Чарльз Дарвин и Альфред Рассел Уоллес там же представили свои статьи, сообщавшие о потрясших мир сенсационных открытиях. Она придает точные и трогательные очертания ценностям науки – и ученых, – перечисленным и отстаиваемым в предыдущем разделе. Рассказав о совместной работе двух великих умов Викторианской эпохи, автор заканчивает дерзким предположением, что дарвиновский естественный отбор дает единственное пригодное объяснение не только тому, как эволюционировала жизнь, но и тому, как она могла бы эволюционировать. Отдать должное предшественникам, бросить вызов последователям – таковы характерные особенности докинзовских научных рассуждений.

Вызов бросается не только последователям, но и самому себе. Эссе «Универсальный дарвинизм», написанное двадцатью годами ранее, подвергает вышеприведенное смелое утверждение строгой проверке путем методичного сопоставления шести имеющихся эволюционных теорий – в соответствии с тем, как их определяет великий немецко-американский ученый-эволюционист Эрнст Майр. Не останавливаясь на этом, автор прокладывает дорогу новой дисциплине – эволюционной экзобиологии. Неустанная деятельность в поддержку того, в чем страстно убежден, – не такая уж редкость, как не редок и строгий критицизм. Но вот способность поверять первое вторым встречается несомненно менее часто, чем каждое из двух вышеназванных явлений по отдельности, а уж с явным воодушевлением этим занимаются и того реже. Какова же награда за такое отношение к делу? Напористость адвоката, уверенного безо всяких экивоков, что установил истину:

Дарвинизм… – единственная известная мне сила, которая в принципе способна направлять эволюцию в сторону сложных адаптаций. Она действует на нашей планете. Она не страдает ни одним из недостатков, создающих затруднения для теорий из других пяти групп, и у нас нет никаких причин сомневаться в ее эффективности где бы то ни было во Вселенной.

Когда сам Дарвин только закладывал основы своего учения, гены еще не были обнаружены – и уж тем более не рассматривались в качестве объектов естественного отбора. «Экология репликаторов», впервые опубликованная в сборнике, выпущенном в честь Майра, переносит разговор об эволюции в контекст развернувшихся в XX веке дебатов насчет уровня, на котором действует отбор, и с образцовой ясностью отстаивает права гена как единственного репликатора во всей системе живого. Основная часть статьи в значительной мере посвящена исследованию неких кажущихся разногласий (с Майром собственной персоной), дабы определить, какие из них подлинные, а какие мнимые. Задача, поставленная здесь Докинзом, обычна для него: отметить ключевые различия во взглядах, тем самым углубляя и уточняя понимание предмета, и обнаружить их принципиальную общность, скрытую несовпадением терминологии и манеры изъясняться.

Один из повторяющихся мотивов данного раздела – настойчивая убежденность в недопустимости группового отбора, то есть представления, будто принцип дарвинизма может действовать на уровне семьи, племени, вида. «Двенадцать недоразумений теории кин-отбора» – настоящий прорыв в этой кампании, что-то вроде действий «научной овчарки», когда все отклонения от истинного пути один за другим терпеливо и умело перенаправляются в сторону загона. Можно было бы ожидать, что текст, написанный для профильного журнала и охватывающий громадное количество материала, будет сухим, безликим, бесстрастным. Вовсе нет. Предложения, подобные следующему, обнаруживают духовное родство с прозой Дугласа Адамса: «Вот почему сегодня чуткий этолог, приложив свое ухо к земле, расслышит рокот скептического ворчания, который время от времени – когда какое-нибудь из прежних триумфальных достижений теории кин-отбора сталкивается с новым затруднением – усиливается до самодовольного тявканья». Многие ли из авторов, пишущих для противоположного – эзотерического – края научной книжной полки, отважатся на подобный полет фантазии? В равной мере показательны и завершающие эту статью «Извинения», где подчеркивается, что предшествовавший им критический разбор ни в коей мере не был мотивирован стремлением обогнать оппонентов по очкам, но продиктован желанием увеличить общее понимание. Научный прогресс всегда ставится Докинзом выше торжества конкретной личности.

Дж. С.

«Больший дарвинист, чем сам Дарвин»: статьи Дарвина и Уоллеса[83]

Природа научных истин такова: они ждут, чтобы их кто-нибудь открыл – кто угодно, способный это сделать. Если двое разных людей совершают научное