Корабль костей и зубов - Карина Халле Страница 17

Моя рука начинает дрожать. Мне страшно — да, но еще сильнее я зла. Я ненавижу свое бессилие. Будь я по-прежнему сиреной, я бы разорвала этого человека голыми руками, мои когти вырвали бы его внутренности, и я скормила бы их ему же, заставляя смотреть, как он медленно умирает.

Но теперь я всего лишь женщина. Бессильная, слабая и ставшая именно такой, какой меня сделало человеческое общество. Я стала всем тем, что презираю.

Он склоняет голову набок, хмурясь и изучая меня.

— Не трать на меня слезы, принцесса, — произносит он, и в этот момент я понимаю, что плачу молча, и мои щеки уже мокрые. — Давай-ка вернем тебя туда, где твое место.

Одним плавным и резким движением он выдергивает клинок из моей руки и швыряет его на другой конец комнаты; кошка с испуганным воплем шарахается в сторону, вздыбив шерсть, и несется в угол.

Затем капитан хватает меня за бицепс — кровь из его раны марает мое платье, — распахивает дверь и, волоча за собой, тащит меня на уровень ниже.

Мгновение — и я снова оказываюсь в комнате с клеткой; не успеваю опомниться, как дверца камеры отпирается, и меня с силой заталкивают внутрь к Эрику.

— Что произошло? — спрашивает муж.

— Она пыталась сбежать, — отвечает капитан, показывая окровавленную руку. — На секунду мне даже стало её жаль, представьте себе. Работенки у тебя с ней будет предостаточно, приятель.

— Для вас он — принц Эрик датского королевства! — вопит тот в ответ, и голос его еще никогда не звучал так жалко. Какого черта я вообще нашла в этом жалком подобии мужчины?

— Вообще-то, для меня ты — недобитый урод с лицом-башмаком, — бросает капитан и на каблуках разворачивается к двери.

Эрик испуганно-воинственный вскрик, а затем в его глазах вспыхивает ярость, когда он поворачивается ко мне.

— Значит, он пострадал, а на тебе ни царапины? Ты что, шлюха теперь? Их шпионка?

Он свирепеет, рассудок явно покидает его, и он заносит кулак, чтобы ударить меня.

Но всё происходит слишком быстро. Раздается треск, раскалывающий воздух словно хлыст-девятихвостка, появившийся из ниоткуда; кожаные ремни проскальзывают сквозь прутья и наотмашь обвивают предплечье Эрика, прежде чем он успевает дотронуться до меня.

Капитан Баттиста резко дергает хлыст на себя, и руку Эрика втягивает прямо между прутьев, а его лицо и тело со всего маху впечатывается в железную решетку.

Пират снова взмахивает хлыстом, заставляя руку Эрика вывернуться под неестественным углом. Эрик визжит от боли, а Баттиста, не спеша направляясь к нему, скручивает его руку еще сильнее.

— Тебе запрещено распускать руки на принцессу, — произносит он тихим, ровным голосом, полным угрозы. — Знаю, ты полагаешь, что таково твое право мужа, но у тебя больше нет никаких прав ни на что, а уж тем более на нее. Теперь она моя собственность, как и ты, и если я еще хоть раз замечу, что ты оставил хоть след на моей собственности, я оторву твои яйца и сожру их на завтрак. Усек?

Эрик продолжает визжать в агонии — так громко, что мне приходится вмешаться.

— Хватит, — говорю я капитану. — Он понял.

Пират бросает на меня быстрый взгляд.

— Уверена? По твоему слову я могу сделать с ним кое-что похуже.

Я киваю. Мне ни к чему говорить ему, что, выпади мне хоть малейший шанс, я способна поступить точно так же.

Он медленно кивает, и уголки его губ трогает легкая улыбка. Он всё понимает.

— Ладно, принцесса, — произносит он. Он отступает назад и быстрым движением запястья сматывает хлыст, освобождая Эрика, который тут же оседает на прутья. Он сползает на пол с жалким стоном, а капитан вешает хлыст обратно на стену. — Как пожелаешь.

Затем он уходит, закрывая за собой дверь. В комнате нет окон, и без света с остальной части корабля мы с Эриком снова погружаемся во тьму — доски судна подогнаны так плотно, что внутрь не пробивается ни единого лучика.

— Блять, — ругается Эрик у моих ног. — И пошла ты к черту, шлюха продажная.

Меня так и подмывает пнуть его в бок — точно так же, как он пинал меня, когда швырял на пол. Но я не делаю этого.

Вместо этого я предупреждаю его:

— Можешь проклинать меня сколько влезет, — говорю я. — Но в следующий раз, когда ты посмеешь распустить руки, я позабочусь о том, чтобы ты лишился кисти по самое запястье.

— Да пошла ты.

Я ничего на это не отвечаю. Мне и не нужно. Угроза прозвучала ясно.

Больше всего меня бесит лишь одно: за это мне приходится благодарить капитана Рамзи Бенедикта Баттисту.

Эрик проводит остаток утра, скуля от боли. Я стараюсь не обращать на него внимания. Чем больше я его слушаю, тем сильнее мне хочется его пожалеть, а он сейчас не заслуживает ни грамма моего сострадания.

В какой-то момент один из членов команды — миловидный мальчишка лет десяти — приносит нам миску с водой, словно мы какая-то пара собак, и пару кусочков сухарей погрызть, аккуратно положив их прямо перед прутьями.

Будь у меня хоть чуточку получше настроение, я попыталась бы заговорить с парнишкой и убедить его выпустить нас. Уверена, толку от этого было бы мало — мальчишка наверняка воспитывается в пиратах, а то и вовсе завербован насильно, но попытаться стоило бы.

Однако я слишком устала после утренних приключений и не произнесла ни слова. Эрик, который в обычных обстоятельствах тоже попытался бы отчитать мальчика, на этот снова промолчал.

Мальчик ушел, и мы снова погрузились во тьму. Только тогда я смогла зачерпнуть ладонями немного пролитой воды — в миску не пролезала рука сквозь прутья, — и съесть кусочек жесткого хлеба, который показался мне райским блаженством, учитывая, что я не ела со вчерашнего завтрака.

Немного утолив голод, я то засыпала, то просыпалась, пока корабль вдруг не огласился криками. Криками из трюма этажом ниже — криками нашей команды и слуг, которых держали внизу. Самый жуткий, неестественный звук на свете.

Один из этих криков принадлежит Дафне.

ГЛАВА 7

Рамзи

— Что скажешь, парень? — спрашиваю я Генри, пока тот поднимается по ступеням на кормовую палубу, где я сижу на скамье со зрительной трубой под боком.

Генри запускает руку в свой мешковину и бросает мне яблоко, которое я ловлю, даже не глядя на него.

— Это всё? — спрашиваю я, разглядывая кожицу яблока — красную, но всю в ушибах. —