Цирцея - Джамбаттиста Джелли Страница 9

ты видел, что я это делаю не без основания, говорю тебе, возвращаясь к нашему разговору, что медицину можно рассматривать в двух видах. Во-первых, ее можно рассматривать, как науку; и в этом виде она самая истинная и достоверная, поскольку рассматривает только универсалии, каковые, будучи вечными и неизменными, рождают в нас достоверность. И познавая в этом виде вещи через их причины, она называется наукой и принадлежит к созерцанию, цель которого – познать только истину. И в этом виде ее знают многие, и также я знал в ней свою область. Затем можно рассматривать медицину как искусство; а искусства, как ты знаешь, рождаются из опыта, и в этом виде она самая ложная. Истинность этого признают сами врачи, говоря, что опыт в этом искусстве очень обманчив. И таким образом, она принадлежит к активному, цель которого – действовать и изнурять себя относительно частностей; и в этом виде, признаюсь тебе, она известна как очень незначительная. И опыт показывает вам это целый день: из-за чего обычно в разговоре бытует пословица, что медики лечат каждого на кафедре, но отнюдь не в постели.

Улисс. Ну а откуда ты получил свою репутацию, если ты мало умел на практике?

Змея. Из глупости большинства людей, которые очень часто, не задумываясь о том, что они делают, позволяют себе обманывать в том, что они говорят.

Улисс. Действительно, люди в своих собственных делах близоруки.

Змея. А в медицине более, чем во всех других, из-за присущего им желания жить. И если ты хочешь ясно видеть это, обрати внимание, что за те ошибки, которыми они [врачи] наказывают других, мы платим на вес золота. А ошибки столь многочисленны и столь велики, что беда для нас, если земля их не скрыла, как сказал один из наших греческих мудрецов[34]; будучи однажды спрошен, в чем причина, что он никогда не болел, ответил: «Не связываюсь с врачами».

Улисс. Значит, это хорошо понимал другой наш великий человек, так как говорил, что никакой хороший врач никогда не примет внутрь лекарство.

Змея. Ты должен был также сказать и другое.

Улисс. Что никакой хороший адвокат никогда не страдает. Но еще хуже то, что, чтобы сохранить в уважении этот свой обман, врачи дают понять людям, что принимают лекарства, заставляя заказывать их у аптекарей и посылать домой, а затем их выбрасывают; и я знал тех, кто так делал.

Улисс. Кто не знает, что эта наша жизнь – надувательство. И мы только и делаем, что обманываем друг друга.

Змея. И больший обман, который совершается, совершается там, где бóльшую роль играет вера; потому что в этом обман используют чаще, чем в чем-либо другом.

Улисс. Ты хорошо понимаешь, что обычно говорят: вера больного во врача помогает ему очень часто гораздо больше, чем лекарства; и кто [из врачей] лучше умеет надувать, приобретает больше веры.

Змея. И я знаю, что благодаря умению хорошо говорить и хорошо убеждать, и главным образом женщин, для которых говорят в большинстве случаев врачи, а не благодаря умению лечить, я приобрел себе большой авторитет. Но постой, Улисс, хочешь понять, что люди совершенно не знают медицину? Ведь они применяют к одной болезни [все] больше и больше лекарств.

Улисс. О! Разве не является признаком того, что врач знает [тем] больше в искусстве [медицины], чем больше лекарств он применяет к одной болезни?

Змея. Совсем напротив, применение многих лекарств для [излечения] одной болезни – признак того, что врачи не знают подходящего для нее лекарства. Ибо как все действия имеют только одну собственную причину, которая их производит, хотя они могут быть затем случайно произведены и многими другими (как случается, к примеру, с теплом, которое произведено главным образом огнем и случайно – многими другими причинами, например, трением друг о друга двух кусков дерева, скоплением влажных вещей и другими подобными способами), так всякая болезнь имеет свое собственное [подходящее для излечения ее] лекарство; и тот, кто знал бы его, несомненно, вылечил бы болезнь. Так что, когда ты видишь, что один [врач] дает много лекарств для [излечения] только одной болезни, скажи: он не знает ее собственного лекарства и ищет его. И тогда необходимо, как говорится, чтобы небеса были к вам благосклонны.

Улисс. Итак, подумай, очень ли хорошо мы будем себя чувствовать, попав в ваши руки.

Змея. Ты это понимаешь; однако многие говорят, что лучше взять врача удачливого, чем ученого.

Улисс. Что понимаешь ты под удачливым?

Змея. Такого, у которого видят исцеленной бóльшую часть больных, попавших в его руки; потому что удачливым называется тот, у кого идет хорошо большая часть его дел и который в сомнительных или равных условиях всегда получал для себя лучшее; ведь в медицине, как я тебе сказал, настолько трудно приложить общие понятия (universali) к частным, что больному необходимо иметь добрый жребий; иначе это принесет ему величайшую опасность.

Улисс. Поэтому мы должны сожалеть о людях и их алчности, поскольку они берутся делать то, чего не знают, лишь бы заработать.

Змея. Да, но гораздо больше о природе, которая не позаботилась о вашем здоровье, как она сделала в отношении нас; во-первых, она дала вам строение организма очень слабое и аппетит очень неупорядоченный; и затем она научила вас медицине таким образом, что она для вас скорее ущербна, чем полезна.

Улисс. А что лучшего сделала природа в этом для вас, чем для нас?

Змея. Во-первых, дала нам столь крепкое телесное строение и столь упорядоченный аппетит, что он не влечет нас никогда делать что-то против своей природы. И затем для наших болезней – гораздо более совершенную медицину, чем у вас.

Улисс. Очень хочу, чтобы ты мне доказал это по-другому, нежели на словах.

Змея. Хочу говорить с тобой не о добром и крепком телесном строении – вещи самой по себе очень известной, а об умеренности аппетита. Рассмотри вначале способ, как мы питаемся; ты ведь не увидишь никого из нас, у кого было бы когда-нибудь желание [другой еды, а] не той, которая соответствует нашей природе, и из этой еды [животное] берет только то количество, которое необходимо для его прокормления; а у вас происходит все наоборот, потому что вы желаете тысячи вещей, которые вам вредны, и не умеете также сдерживать себя, чтобы не есть больше, чем вам необходимо, из тех вещей, которые вам нравятся.

Улисс. В самом деле, в этом вы счастливее нас.

Змея. Что скажу еще о питье? Ведь в то время как мы пьем лишь столько, сколько необходимо для нашего сохранения, вы очень часто позволяете настолько увлекать себя удовольствию, которое ощущаете в вине, что не только напиваетесь допьяна, но получаете от этого тысячу разных болезней.

Улисс. Не хочу, чтобы ты судил об этом, потому что [на примере вина] природа показала, что желает нам гораздо лучшего, чем вам, дав только нам эту столь ценную влагу.

Змея. Да, если бы она дала вам вместе с этим умеренный аппетит, чтобы вы не пили вина более, чем вам необходимо; но не сделав так, она впрямь дала в руки любого, кто не имеет ума или кто позволяет себе уступить желанию вещь, которая может не менее вредить, чем помогать.

Улисс. На тему вина ты мог бы говорить [хоть] тысячу лет, потому что я тебе никогда не уступлю.

Змея. Затем, разве вы не позволяете и в любовных делах настолько уступать удовольствию, что получаете от этого очень часто смерть? Этого не случается никогда с нами; напротив, природа настолько считается в этом с нами, что позволяет нам испытывать подобные желания только в определенные периоды; и они бывают только тогда, когда у нас возникает необходимость выбросить этот излишек [семенной жидкости] или когда время более благоприятно для произведения потомства.

Улисс. Да, [но] разве не находятся также и среди нас те, кто всегда расположен к подобным удовольствиям?

Змея. И кто это будет? Кобыла или другие подобные животные, которые общаются с вами, чтобы