Хроника воскрешения царей - Малик Шах-Хусайн Систани Страница 114

[шахом] в [его] резиденции в Казвине{812}. В то радостное время после победы над несметным войском Турции, которое под предводительством великого вазира Халил-паши приходило в том году в Тебриз, шахская свита изволила прибыть в стольный град Казвин{813}. В это время в Казвине собрались высокого ранга послы с разных концов света, как, например, Хан-и ‘Алам, [посол] Джихангир-падишаха, властелина двух третей Индии; уважаемые лица из слуг [престола] европейских стран; доверенное лицо российского государя. Были устроены празднества и высокого [ранга] приемы. В том месяце [центральная] площадь Казвина была иллюминирована. Несколько дней вплоть до [наступления] вечера взору августейшего представляли подарки и подношения [государей] разных стран{814}. В те дни и ночи [мои] огорчения, накопившиеся [за время] пребывания в Фарахе, были полностью вознаграждены. Все дни проходили в прогулках, а вечера — в наблюдении за пиршествами, которые могли бы стать предметом зависти юных лет. По воле случая в один из тех вечеров я имел очень приятную беседу с именитым и высокопоставленным [служащим], примером подражания для друзей, Кавам ад-Дином-мирзой, мустауфи ал-мамаликом. Оттуда я пришел домой, /450/ с тем чтобы [потом] отправиться посмотреть иллюминацию. Группа, так сказать, друзей, в компании с которыми я недавно познал страсть, словно пламя, высекаемое с помощью железа из камня, отправилась для участия в том празднестве. [Все мое] существо из-за крайней усталости противилось возвращению на раеподобный пир. Да и ехать следом за той группой показалось далеким от нравственного поведения. Я вошел в вечно весеннее собрание своего уединения, назначил фаррашей внутренней чистоты подмести двор расположения [моего] духа. В мгновение ока в подходящий момент они вымели веником покорности сор суетных мыслей, нелепых идей и скверны привязанностей из дворца разума, айвана понимания, почетного места [моего] естества; осадили пыль на сердце желаний с помощью влаги и свежести покорности; накрыли разноцветными коврами, привезенными из фарраш-хане, лоно природы; из помещения, где «возлежат на ложах»[141], принесли трон — ложе, достойное каждого из восседающих на троне сердца и составляющее суть единения и нравственного величия. По размерам ложа приготовили постель (белье?). Пока солнце служило факелом на бирюзовом небосводе, цветы, душистые травы, разные пахучие полевые растения, разнообразные петушьи гребешки, лазурные лужайки бросались в глаза тех ясновидящих людей. Когда завиток ночи прикрыл ланиты солнца покрывалом [черного] локона, облаченное в черное время надело платье и сделало ночь [покровом][142]. Небесная длань расчесала локоны [звезды] Каноп{815}. Сторожа того необъятного, [расположенного] на большой высоте пространства в одно мгновение зажгли огнем внутреннего света миллионы факелов, фонарей, светильников и свечей, пропитав раскаленные фитили луноликих красавиц миндальным маслом. Пышное [сияние] света на свете[143] достигло купола и крыши небес. Если бы у земных людей внешнее (поверхностное) зрение затмилось на том пиру сверканием, то у звезд, которые существуют благодаря божественному свету и свет которых [является] исключительным [их правом], на этом пиру было бы внутреннее зрение полуугасшего светильника от ветерка порицания. Если Мирза Мухаммад-Риза{816} — устроитель этого пира, то его вдохновитель{817} — Творец земли и небес. Ежели Мирза Джамал — хозяин того пространства, то работающими на нем являются стоящие у величия и /451/ славы. Если тварям на этом просторе есть проход, то особо приближенным есть в том уголке место для обозрения. Совершенно искренне я не хотел, чтобы Шах-и Джихан{818} и Хан-и ‘Алам, его гость, ради внешних красот лишились бы внутреннего творения [ума]. Слова, которые могут быть лучшей заменой свидания и [расспросов] о самочувствии, я принес на тот пир. Шах-и Джихана в силу его высоких помыслов я посадил на первое место. Хан-и ‘Алама вначале я отвел в уединенное место, облачил его в одежды чистосердечности, и он узнал путь и веру сведущего шаха и одобрил. Согласно выражению: «Да будет славен гость!» — я заставил его довериться мне. Весь тот вечер я провел на пиру, где не было случайных друзей, не ставших друзьями моего внутреннего скрытого мира. Всякий раз, удаляясь от мнимых товарищей и тех, кто блюдет традиции и обычаи, испытывал я подобное удовольствие и [проводил время] в подобных беседах; [мне] открылся смысл рубаи Сахаби Наджафи{819} и заключенных [в нем] скрытых тайн:

Мое опечаленное сердце привыкло к одиночеству,

Я отказался от бесед с кем попало.

Когда я один, моим наперсником является воспоминание о ком-либо,

Когда же моим собеседником становиться человек, я одинок.

Да не заменит всевышний Господь путь душевного спокойствия, путь отъединения от людей, беседой со сторонниками традиций и обычаев и да окажет Он помощь [своим] щедрым сердцем!

В предании говорится, как некий человек увидел сидевшего в одиночестве мудреца. Он подошел к нему и спросил: «Почему ты сидишь один?» — «Я стал одиноким только теперь, когда ты заговорил», — ответил тот.

Такого рода примеров я знаю много, но применяю их к месту: у меня ведь не [продажа] шелка, а ювелирная лавка. Отказавшись от затягивания рассказа, прибегать к пространным словам было бы движением назад. Потому вернемся к нашей теме.

Хотя на данном базаре, где товар мастерства из-за отсутствия спроса прикрыт покрывалом таинственности, написанное о религиозной и житейской мудрости не читают, не говоря уже о событиях исторических, в особенности о событиях, [происходивших] в Систане, о самих систанцах, об обстоятельствах такого страдальца, как я. Кто станет [обо всем этом] читать? Когда друзья найдут время прочесть /452/ эти известия? Враги же открывают глаза с [попавшей] в них соринкой только ради [выискывания] недостатков. Однако что поделаешь? Беспокойная душа, частица [моего] нутра, гонит [меня] волной огорчений к берегам исписанных страниц.

Это не изложение событий, а черновик «Масибат-наме» («Повествования о [пережитых] страданиях»), потраченной напрасно жизни. Я скорблю о каждом из рожденных на Божий свет и несправедливо погибшем. Аллах преславный, что это за возмездие? Годы [моей] жизни подошли к пятидесяти. За это время я не проявил [себя] в делах веры, не покрыл румянцем лицо очевидца мира румянами лицемерия, что в обычае женщин, причесывающих и наряжающих невест. С того времени, как я оказался в колыбели воспитания сего мира, вместо материнского грудного молока получаю кровавый поток горя. Что знает человек в это время? Я знал лишь, что мир — это море, а колыбель — это корабль! Движения, которыми раскачивают колыбель ради успокоения ребенка, — это движения флотилии и волн событий. Дитя природы, несмотря на [свой] детский характер, из-за нравов