Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар Страница 4

общества. Механизмом, позволявшим восстановить различие в ситуации, когда любой из нас начинает быть похожим на всех остальных, оказалось жертвоприношение. Человечество родилось из жертвоприношения; все мы — дети религии. Убийство виновной в смуте и восстанавливающей порядок жертвы отпущения, которое я вслед за Фрейдом называю «учредительным», регулярно воспроизводится затем в обрядах, лежащих в основе всех наших социальных институтов. Стоило заняться заре человечества, как миллионы невинных жертв были убиты, дабы позволить своим сородичам жить вместе — или хотя бы не уничтожить самих себя. Такова неумолимая логика священного, которому по мере роста человеческого самосознания все хуже удавалось прятаться за завесой мифа. Переломным моментом в этой эволюции стало христианское откровение, своего рода божественное искупление: и вот сам Бог в своем Сыне просит у людей прощенья за то, что столь поздно открыл им механизмы их собственного насилия. Медленно, но верно обряды подготавливали человечество к тому, чтобы оно нашло в себе силы от них отказаться.

Христианство демистифицирует архаическое религиозное, но эта демистификация, действенная в абсолютном плане, оказалась слаба в относительном, ведь мы были к ней не готовы. Мы все еще не вполне христиане. Этот парадокс можно сформулировать и иначе: христианство стало единственной религией, предвидевшей свое собственное поражение, и это предвидение известно нам под именем апокалипсиса. Перекрывая гул человеческого заблуждения и нежелания узнавать механизмы собственного насилия, именно в апокалиптических текстах слово Божье звучит с наибольшей силой, и тем громче оно доносится из опустошения, чем долее мы упорствуй ем. Вот почему никому не хочется читать те апокалиптические пассажи, что в изобилии представлены и в синоптических евангелиях, и в посланиях Павла. Вот почему никому не хочется признавать, что их пророчества исполняются на наших глазах именно вследствие нашего презрения к Откровению. Истина о тождестве всех людей между собой была раз и навсегда явлена, но люди не пожелали услышать ее, вместо этого все отчаяннее цепляясь за ложные свои различия.

Двух мировых войн, изобретения атомной бомбы, множества геноцидов и неизбежной теперь уже экологической катастрофы оказалось недостаточно для того, чтобы убедить человечество — и прежде всего христиан, — в том, что даже если апокалиптические тексты ничего не предсказывают, то хотя бы описывают надвигающееся на нас реальное бедствие. Как заставить людей к ним прислушаться? Меня обвиняют в том, что я повторяюсь, фетишизирую свою теорию, подвожу под нее все, что угодно. Однако цель ее — всего лишь описание механизмов, подтвержденных к тому же новейшими открытиями в неврологии: основным средством обучения является подражание, а вовсе не то, чему учат. Невозможно избежать миметизма, не понимая, как он работает: посему мы можем помыслить подлинное отождествление с другим, лишь осознав все опасности подражания. Даже когда индивиды разобщены до предела, а насилие с каждым днем становится все более интенсивным и непредсказуемым, мы все так же продолжаем ставить во главу утла «моральное отношение».

Сегодня насилие бушует по всей планете, и сбывается то, о чем говорилось в апокалиптических текстах: природные бедствия уже неотличимы от вызванных человеком, естественное уже нельзя отличить от искусственного. Глобальное потепление и повышение уровня моря сегодня — уже не метафоры. Насилие, порождавшее когда–то священное, воспроизводит теперь лишь самое себя. Это не я повторяюсь, а сама реальность начинает соответствовать истине, и не я ее выдумал — она была возвещена нам две тысячи лет назад. Истина эта уже подтверждена действительностью, но из–за нашей болезненной одержимости противоречиями и инновациями мы не можем, да и не хотим этого понимать. Парадокс же состоит в том, что чем больше сближаемся мы с точкой альфа, тем ближе становится и омега. Чем больше узнаем мы о наших истоках, тем ясней с каждым днем видим, что они приближаются к нам. Страсти разомкнули оковы, наложенные на нас учредительным убийством, и мир оказался во власти насилия, но, однажды освободившись от этих оков, мы не можем уже нацепить их вновь — ибо знаем отныне, что козел отпущения невиновен. Страсти раз и навсегда разоблачили жертвенные истоки человечества и, открыв миру истину о насилии, одержали верх над священным.

Но вместе с тем Христос также и сохраняет ту искру божественного, что теплилась в каждой религии. Невероятный парадокс, который никто не желает принять: Страсти высвобождают насилие, но также и открывают дорогу к святости. Поэтому то священное, которое «возвращается» к нам спустя две тысячи лет — уже не архаическое священное, а «дьявольское», ибо мы знаем о его близости и о том, что даже в самых избыточных своих проявлениях оно отсылает нас к неотвратимости Парусии{7}. Подобным же образом то, что мы описываем как случившееся на заре веков, оказывается все больше связанным и с нынешними событиями. В той мере, в какой насилие в нашем мире преумножается и грозит на сей раз совершенно его уничтожить, это «больше и больше» становится законом человеческих отношений. «Полемос{8} — отец всех и царь всех», как писал Гераклит.

Спустя несколько лет после падения Наполеона этот закон был заново сформулирован в одном из кабинетов Прусской военной академии: речь шла об «устремлении к крайности», неспособности политики сдерживать рост взаимного — то есть миметического, — насилия. Автор этой формулировки, Карл фон Клаузевиц (1780–1831), работал над большой книгой и умер, так ее и не завершив, но его трактат стал, быть может, величайшим трудом о войне из всех когда–либо написанных: англичане, немцы, французы, итальянцы, русские и даже китайцы читают и перечитывают его с конца XIX века и по сей день. Эта книга, уже после его смерти опубликованная под заглавием «О войне», на первый взгляд кажется посвященной стратегии. По времени своего написания она относится к позднейшему этапу устремления к крайности, которое происходило и неизменно будет происходить без ведома своих проводников, которое уже уничтожило Европу и ныне грозит уничтожить весь мир.

Клаузевиц рассуждает о предмете своей непосредственной компетенции так, будто тот существует сам по себе и ни с чем не связан, что позволяет ему сделать целый ряд выводов, очевидно выходящих за пределы его дискурса. Предлагая формулу «пруссачества» в наиболее отталкивающем ее виде, он помогает нам продумать смыслы этого устремления к крайности, последствий которого он, однако, не принимал в расчет и которое не внушало ему особого страха. Клаузевиц позволяет нам разобраться во франкогерманских отношениях в целом, начиная с поражения Пруссии в 1806 году и заканчивая крахом Франции в 1940–м. Его книга была написана в ту эпоху, когда на волне миметизма войны стали все более ужесточаться и в результате оборачивались катастрофой. Поэтому лишь совершеннейший лицемер может счесть «О войне» чисто техническим текстом.