Метаноя - Иеромонах Тихон (Невидимов) Страница 33

За стеной сосед перестал сверлить. Наступила тишина. И в этой тишине мне показалось – или в самом деле почудилось? – что кто-то очень близкий и очень давно ждущий чуть слышно вздохнул. Не укоряя. Не наказывая. А просто – рядом. Наконец-то рядом.

Я перекрестился. Неловко, как в детстве. И пошел мыть посуду.

+

4 апреля

”Каюсь, что хочу пусть будет по-моему...”

+

На кухне закипал чайник, в комнате негромко работал телевизор, из которого шел какой-то привычный, ни к чему не обязывающий разговор. Жена раскладывала на столе ужин – просто, без особого настроения, как это бывает в будние дни. Где-то за стеной сосед сверлил, и этот сухой, настойчивый звук проходил сквозь все – и сквозь разговор, и сквозь мысли.

– Ты опять не так поставил кастрюлю, – сказала она спокойно, почти устало.

Я уже открыл рот, чтобы ответить. Ответ был готов – быстрый, точный, немного резкий. Такой, каким отвечают не потому, что нужно, а потому, что хочется быть правым. Но вдруг почему-то не ответил. Не из терпения даже – а будто внутри что-то остановилось. Как если бы рука, уже готовая ударить по столу, внезапно замерла в воздухе.

Я взял тарелку и вышел на балкон. Там было прохладно. Двор лежал в полумраке, окна напротив светились желтым светом, внизу кто-то торопливо шел, пригнув голову. Все было обыкновенно – и от этого особенно тихо. Я прислонился к перилам.

И вдруг ясно, почти физически ощутил: сколько раз все это уже было. Те же слова, те же внутренние вспышки, та же уверенность в своей правоте, которая потом оборачивается неприятностями и ссорами.

И в этой вечерней, ничем не примечательной паузе, среди шума города и запаха остывающего ужина, слова начали подниматься – не как мысль, а как признание, которое уже нельзя отложить.

– Господи... каюсь. Каюсь, как человек, который вдруг остановился перед зеркалом своей совести и не узнал себя. Я привык думать о себе иначе – разумным, сильным, ответственным, умеющим жить. Но в этом свете, который Ты дал мне увидеть, я увидел не хозяина жизни, а пленника. Не героя – а человека, который годами строил вокруг себя маленькое царство и теперь оказался в нем заперт. И страшнее всего – я сам был и строителем, и тюремщиком.

Каюсь, что жил самоволием, как единственным законом. Я хотел, чтобы все было по-моему – не только в большом, но и в каждом мелком движении жизни. Я заранее рисовал сценарии: как должны развиваться события, как должны вести себя люди, каким должен быть мой путь. И когда жизнь шла иначе, во мне поднималось не просто недовольство – внутренний протест, почти ярость. Мне казалось, что меня лишают чего-то моего, что нарушают порядок. Но теперь я вижу: я не принимал не мир – я не принимал Тебя, Который вел меня не так, как я хочу...

Каюсь, что поставил свою волю выше Твоей, даже не замечая этого. Я говорил о вере, молился, приходил к Тебе – но внутри оставлял за собой последнее слово. Я хотел, чтобы Ты благословил мои планы, а не изменил меня. Я просил помощи – но только в том, что уже решил сам. И если происходило иначе, я не смирялся – я спорил, обижался, замыкался. Я жил так, будто Ты должен согласиться со мной, а не я – с Тобой.

...Каюсь в гордости, которая стала почвой этого самоволия. Я считал свое мнение правильным по умолчанию. Мне казалось, что я лучше вижу, лучше понимаю, лучше знаю, как должно быть. И когда рядом были люди – близкие, родные, даже те, кто желал мне добра, – я слушал их только до той границы, где они начинали не совпадать со мной. Дальше включалась защита: раздражение, холод, иногда даже презрение. Я не хотел уступать, потому что уступка казалась мне поражением. И так, защищая свое ”я”, я постепенно терял живую связь с людьми.

...Каюсь, что в этом упрямстве я остался один, даже находясь среди других. Потому что рядом со мной нельзя было дышать свободно. Все должно было быть ”правильно”, ”логично”, ”как я вижу”. Я не замечал, как в глазах близких появляется усталость, как исчезает простота, как слова становятся осторожными. Я думал, что строю порядок – а на деле разрушал доверие. И это одиночество, которое я сначала не замечал, потом стало тихо сжимать сердце...

Каюсь, что сопротивлялся Твоей воле, когда она входила в мою жизнь через боль, через неожиданность, через разрыв моих планов. Когда закрывались двери, я не искал смысла – я ломился в них. Когда приходили трудности, я не доверял – я возмущался. Мне казалось, что жизнь пошла ”неправильно”. Но теперь я вижу: неправильно было не то, что происходило – неправильно было мое отношение. Я не хотел принять, что Ты видишь дальше, чем я. Я не хотел довериться.

Каюсь, что пытался все контролировать... Я держал в напряжении не только себя, но и других. Мне казалось, что если я отпущу – все развалится. Я вмешивался, направлял, настаивал, удерживал. И за этим стоял страх – страх потерять управление, страх оказаться не у дел, страх, что жизнь пойдет без меня. Но этот контроль не давал мира. Он только усиливал тревогу и делал меня жестким. Я не умел быть рядом – я умел управлять.

Каюсь в гневе и раздражении, которые рождались из этой внутренней жесткости. Когда что-то шло не по-моему, я терял мир мгновенно. Внутри все закипало: слова становились резкими, взгляд – холодным, сердце – закрытым. Иногда я молчал, но это молчание было не миром, а напряжением. Иногда говорил – и ранил. И в эти моменты я ясно чувствовал: во мне нет Тебя.

...Есть только мое упрямое ”я”, которое защищает себя любой ценой...

Каюсь, что не слушал. Ни людей, ни совесть, ни Тебя. Мне казалось, что я ”сам разберусь”. Я боялся отпустить контроль, боялся довериться, боялся признать, что могу ошибаться. И в этом страхе я отталкивал помощь – тихую, живую, настоящую. Я закрывался в себе и называл это самостоятельностью. Но это была не сила – это была изоляция...

Каюсь, что не боролся с этим. Я видел в себе упрямство, но оправдывал его: ”характер”, ”принципы”, ”ответственность”. Я даже гордился этим – как будто это делало меня сильнее. Но на деле это делало меня жестче, холоднее, одинокее. Я не просил у