Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор Страница 3

что я, жалкое отребье и т. д., обрел, как это может показаться, такое значение. Я не могу сделать себя всецело понятным для других, ибо они безоговорочно возводят мою продукцию ко мне. Но внутри себя я понимаю истинную взаимосвязь, и момент изменения [9] выступает как шутка — шутка, которой невозможно избежать. Однако, это — божественная шутка, ибо именно то, что я смеюсь над самим собой в моей ничтожности, является опять же выражением поклонения... Я беру ручку, безоглядно вверяю себя Богу, выказываю усердие и т. д., короче, по мере жалких человеческих сил делаю все настолько хорошо, насколько могу. Перо быстро движется по бумаге. У меня полное впечатление, что все, что я произвожу, — мое. А затем... некоторое время спустя я впервые понимаю произведенное в глубочайшем смысле, и я вижу, что мне была оказана помощь». [10]

Теперь важно соотнести эту помощь с той поддержкой, которая потребовалась от самого автора для осуществления своей терапевтическо-писательской деятельности: это было экзистенциальное сообщение посредством децентрирования личности автора, которого, подчеркнем, не следует смешивать с индивидуумом в эмпирическом смысле, но нужно понимать в строгом смысле как Единичного, т. е. как бытие, определяемое конкретностью своего экзистирования. Как показал Киркегор, такая стратегия письма как экзистирования востребована тогда, когда мыслитель работает с субъективным измерением истины, т. е. обращается к читателю по поводу одного-единственного вопроса — умения быть Единичным. Сама постановка вопроса исключает здесь возможность апелляции к некоему всеобщему знанию, исключая тем самым и существование «научных авторитетов» в данной области. Послесловие потому и названо «ненаучным», что «...в искусстве экзистирования не может быть никакого учителя в прямом смысле этого слова... В том что касается экзистирования для всех экзистирующих, есть лишь один учитель — сама экзистенция» [11] Поэтому Киркегор и называет свой метод методом непрямого, или косвенного, сообшения. Он не учитель, а, скорее — соученик, и его инициатива по пробуждению и наставлению должна пониматься как элемент соучастия, вместе со своими современниками, в одной эпохе. Все это заставляет взглянуть иначе на соотношение объективного и субъективного. «Люди полагают, — пишет Киркегор, — что объективность выше субъективности, — все наоборот. Финальное — это объективность, которая имеет место в отвечающей субъективности. Система была бы чем-то нечеловеческим, чему никакой человек как auctor и exsecutor не мог бы отвечать» [12].

В силу странной особенности своей писательской деятельности, о которой поведал в дневниках Киркегор, наверняка осталось нечто, что постфактум еще должно быть постигнуто в своем глубочайшем смысле, ибо смерть не дала ему для этого отсрочки. При чтении Послесловия, где красной нитью проходит защита христианства, от вас не должно ускользнуть, что, согласно Киркегору, восстановление и размах экзистенции возможны и в другие эпохи. Если мы взглянем на эту субъективную проблему с точки зрения нашего времени, то помимо оснований для собственной критической саморефлексии мы обнаружим, что авторская стратегия Киркегора и его субъективизация объективного в практике экзистенциального со-общения инициируют другую эпоху — эпоху, где местом страсти и решения выступает наше inter-esse. И это привилегия нашего времени (а не только Бога, как думал Киркегор) — понять его слово как такую инициативу.

Т. В. Щитцова

Заключительное ненаучное послесловие к Философским крохам [13]

Мимико-патетико-диалектическое сочинение

Экзистенциальный вклад

Йоханнеса Климакуса

Издано

С. Киркегором

Αλλά δη γ', ω Σωκρατες, τι οιει ταυτ’ είναι ξυναπαντα; κνισματα τοι εστι και περιτμηματα των λόγων, όπερ άρτι ελεγον, κατα βραχύ διηρημενα.[14]

Гиппий Больший, § 304. А

Предисловие

Редко, пожалуй, литературное предприятие находит у судьбы такое же покровительство, как мои Философские крохи. Сомневающийся и скрытный в том, что касается собственного мнения и самокритики, одну вещь я несомненно посмею сказать о судьбе этой маленькой пьесы: она не вызвала никакой сенсации, совсем никакой. Повешенный, согласно известному выражению («лучше хорошо повешенный, чем плохо женатый»[15]), писатель, да, хорошо повешенный писатель так и остается висеть никем не потревоженный; никто, даже играя, шутки ради не спросил его, ради кого он собственно висит. Однако таково было желание: лучше хорошо повешенный, чем благодаря несчастной женитьбе систематически породненный со всем миром. Полагаясь на качество пьесы, я надеялся, что так и случится, однако, наблюдая за беспокойным брожением времени, за непрестанными предупреждениями пророчеств, видений и спекуляций, я все же опасался увидеть, что по ошибке мое желание встретит помеху. Ведь даже если речь идет о совершенно незначительном путешественнике, это всегда небезопасно — приехать в какой-нибудь город в то самое время, когда все, причем по-разному, пребывают в напряженном ожидании: кто со взведенными пушками и зажженными фитилями, с фейерверком и транспарантами наготове; кто с празднично разукрашенной ратушей, снаряженной депутацией и готовой речью, кто, обмакнув перья своей потребности в системе и открыв книгу для записи под диктовку, — все вперили взгляд, ожидая приезда обещанного инкогнито: ошибка всегда возможна. Литературные ошибки такого рода являются частью повестки дня.

Хвала судьбе, что этого не случилось. Без всякого запрещения, без крово- и чернилопролития пьеса осталась незамеченной: нигде не рецензировалась и не упоминалась; она не вызвала никакого оживления или волнения в литературных рядах; никакая научная шумиха не ввела в заблуждение исполненную ожидания толпу; никакой выкрик с аванпоста не поставил на ноги граждан читающего мира в результате ее появления. Коль скоро само предприятие обошлось без всякого колдовства, то и судьба сберегла его от ложной тревоги[16]. Поэтому писатель находится в весьма благоприятном положении: qua писатель он никому ничем не обязан — я имею в виду рецензентов, критиков, посредников, оценщиков и т. д., которые в литературном мире выполняют ту же роль, что и портные в мире обывателей. Если портные, что называется, «создают человека», то те определяют фасон для писателя и точку зрения для читателя, благодаря их искусству и помощи книга становится чем-то. Но потом с этими благодетелями дело обстоит опять так же, как и с портными, которые, по словам Баггезена, «снова убивают людей счетами за созданное»[17]. Человек оказывается обязан этим благодетелям всем, не имея возможности выплатить когда-нибудь эти деньги благодаря своей новой книге, потому что значением новой книги, в том случае если она возымеет некоторое значение, он снова обязан этим благодетелям, их искусству и помощи.

Ободренный этим благоприятствованием судьбы, я намереваюсь теперь двигаться дальше. Ничем не стесняемый, не гонясь за требованиями времени, следуя своему внутреннему побуждению, я продолжаю словно бы замешивать свои мысли, до тех пор пока тесто, по моим понятиям, не станет хорошим. Аристотель говорит в одном месте, что теперь устанавливают смешное правило для