Религиозные движения позднесредневекового Китая: Проблемы идеологии - Екатерина Борисовна Поршнева Страница 2

Религиозное сектантство, ересь [4] (се, сецзяо) было выходом за пределы принятых отношений традиционного сознания, и его главный социальный смысл заключался именно в духовной оппозиционности, альтернативности [5].

Именно тем, что кардинальное несовпадение со структурным единством идеологической и общественной системы традиционного Китая было их важнейшей отличительной чертой, определяющим «родовым знаком», объясняется многозначность, многоплановость феномена религиозных движений, их одновременная принадлежность политической культуре, истории религиозного сознания, сфере социальной психологии, наконец, процессам генезиса и эволюции китайской культуры как единого целого [6].

Возникли сектантские движения со II в. н. э. («Тайпин-дао» — «Путь великого равенства», положившее начало знаменитому восстанию «Желтых повязок» 184 г.; «Чжэньидао» — «Путь истинного Единого» или «Удоумидао» — «Путь пяти доу риса» и др.) и сохранили свою весомость в Китае вплоть до середины XX в., а на Тайване и среди китайских эмигрантов ряда стран Юго-Восточной Азии — до наших дней (см. [215]).

Тенденциозность официальных китайских источников надолго определила предпочтение, отдаваемое исследователями политической стороне деятельности сект, хотя, по справедливому замечанию канадского ученого Д. Овермайера, «изучать эти объединения только через их причастность к крестьянским восстаниям подобно попытке понять экологию океанов только через возникновение тайфунов» [247, с. 19] [7].

При всем различии подходов, порой весьма плодотворных, такое одноплановое изучение проблемы неизбежно изжило себя, уступив место новому исследовательскому направлению, оформившемуся за последние 10-15 лет. Оно предложило рассматривать религиозные представления как адекватную форму общественного сознания человека китайского средневековья, включив в предмет научного анализа религиозную структуру движений, определявшую многие принципиально существенные связи, взаимодействия, функциональные проявления народного сектантства как элемента традиционного китайского общества. Это помогло выправить «крен» и расширило представление о социальных параметрах изучаемого явления. Такой подход позволил более четко раскрыть целостность сектантства как системы и выявить многообразие связей, культурные, социальные, политические или личностные функции, которые могли выступать на передний план в зависимости от исследовательского ракурса, от конкретики изучаемого контекста или соответствующей исторической ситуации [8]. Все более широко вводимое специалистами понятие религиозного движения представляется научно плодотворным и адекватным, поскольку подразумевает не только временную и пространственную протяженность зачастую годами длившихся вооруженных выступлений, походов огромных масс участников повстанческих армий, но также и движение как развитие, расширение и оформление доктринальных принципов, ритуальных и организационно-практических форм сектантского вероучения, прежде всего разносторонней проповеднической деятельности. Все это вместе взятое приводило к дальнейшему росту влияния сектантской религии среди населения, идеологической подготовке масс к политическому выступлению, которое становилось формой реализации высшей религиозной задачи.

Термины китайских официальных источников, определяющие действия участников сект в категориях иррационального движения, отражают действительно присущий милленаристским традициям социально-психологический динамизм. Уже сама идея любого социального движения, тем более религиозного, содержит представление об эмоциях, имеет глубинное психическое содержание. «Чем больше движение представляет собой — «движение», тем больше оно определяется из глубинных слоев психики... Эту внутреннюю тематику движения, питаемую глубинными психическими силами, мы называем мифом. Каждое подлинное движение имеет свой миф, более или менее выразительный, более или менее заряженный эффективностью» [235, с. 198]. Общая вера в милленаристскую миссию («миф») позволяла стремительно объединяться отдельным группам распыленных, но потенциально способных к сцеплению организаций сектантов.

Определение «религиозное движение» объединяет, таким образом, важнейшие характеристики рассматриваемого явления: саморазвитие доктрины, содержащихся в ней высших религиозных целей в качестве начала, объединяющего временные и пространственные параметры феномена сектантства; предельно активное (при наличии соответствующих условий) социальное поведение приверженных (в той или иной мере) сектантской религии масс; радикальность смены статусов и нормативов, сопровождавшая эту активность (и как внешнее проявление сопричастности, и как результат внутренних духовных процессов); крайний динамизм, мобильность, стремительность переходов сектантской оппозиционности из одной фазы в другую. Недаром в официальных текстах о сектантах в качестве постоянной характеристики их деятельности фигурирует «возбуждение».

Для самих участников религиозных движений вооруженное выступление имело вполне определенную метафизическую основу, содержавшуюся в доктринальных положениях сектантской веры, а также и эсхатологическую цель. Поэтому сектантское «бунтарство» не может быть правильно оценено вне связи с их религиозными представлениями.

Согласно китайскому сектантскому учению, наиболее полно оформившемуся к XVII в., весь период мировой истории делится на три этапа или эры — кальпы (санскр.) (цзе). Переход к каждой следующей — «поворот кальпы» (юньцзе) — сопровождается невероятными апокалиптическими бедствиями, а поворот к грядущей третьей кальпе должен ознаменоваться пришествием Спасителя — будды Майтрейи. И бедствия и Майтрейя посылаются на землю высшим божеством — Ушэнлаому («Нерожденное, [которое есть] Праматерь»). Бедствия — это кара, ниспосылаемая Ушэнлаому своим «детям», т. е. людям, погрязшим в греховности земного существования, в «красной пыли сансары». Но не все обречены на гибель — причастность к сектантской религии могла гарантировать и безопасность во время «бедствий» (первый, посюсторонний уровень спасения), и полное освобождение от чреды земных страданий посредством возрождения в райской обители сострадающего божества («Западный рай» будды Амитабы) или же через «возвращение к изначальному» (шоу юань], т. е. во дворец Ушэнлаому — Прародину человечества (второй, высший религиозный уровень «спасения»). Предопределенность свыше наступления «третьей кальпы» и пришествия спасающего Майтрейи не только не исключала участие верующих в этих событиях, но требовала от них предельных форм выражения (или доказательства) преданности и последовательности, максимально напряженной религиозной деятельности. В иерархии религиозных заслуг, в определении статуса личности на первое место выдвигались такие деяния, как соответствующие остроте момента пророчества и предсказания, массовое вовлечение в секту новых членов, владение воинскими искусствами, сбор средств на нужды «дела».

Тема очищения насилием, установка на необходимость физически «расчистить» место для грядущего царства будды Майтрейи [9], где простые люди станут «высшими чиновниками», отчетливо прослеживаются во всех выступлениях милленаристского толка в традиционном Китае. Употреблявшийся обычно религиозными проповедниками и лидерами сект термин кайдао («расчистить путь»), определявший конкретные социальные акции восставших сектантов, достаточно однозначен в своей апокалиптической мрачности. Тем же смыслом наполнены и термины ин цзе («отзыв [на] кальпу») и мин дао («постичь Путь»). Тип «бедствий», их форму разные движения раскрывали по-разному — от «черного вихря кальпы», который должен длиться «семь раз по семь дней»! [53, с. 126], до взрыва водородной бомбы, укладывающегося, естественно, в гораздо более сжатые сроки [277, с. 289].

Одним из главных импульсов, имманентно присущих сектантским движениям средневекового Китая, было стремление к институциализации, всегда присутствовавшее в качестве одного из мотивов любого общественно значимого действия приверженцев сект, но особую функцию несшее в случаях выступлений, которые не были спровоцированы какими-либо явными внешними причинами (неурожаями, стихийными бедствиями, злоупотреблениями чиновников, дополнительными тяготами, связанными с военными походами и т. п.).

Симптомами генерализации установки на попытку добиться независимой институциональной базы являлись обычно резкое увеличение