Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор Страница 14

Именно потому, что Грундвига как поэта будоражит и раздирает на части непосредственная страсть, составляющая как раз его прекрасную сторону, он чувствует глубокую потребность в чем-то прочном, с помощью чего можно было бы держать диалектическое в стороне. Но такая потребность является лишь потребностью в суеверной позиции, ибо, как было сказано выше, любая граница, которая хочет исключить диалектическое, есть ео ipso суеверие. Именно потому, что Грундвиг будоражим непосредственной страстью, ему не чужды искушения. В отношении таковых теперь идут коротким путем, обретая нечто магическое и крепко его держась и таким образом получая достаточно времени для того, чтобы выказывать свою всемирно-историческую озабоченность. Однако в том-то и заключается противоречие, чтобы в отношении себя довериться чему-то магическому и потом заниматься всей всемирной историей. Когда искушение диалектически захватывает, когда победа постоянно диалектически конструируется, у человека будет достаточно дел с самим собой. Разумеется, тогда дело не доходит то того, чтобы осчастливливать все человечество неслыханными видениями.

Я не берусь, впрочем, решать, является ли это чем-то нехристианским, если в связи с вопросом о вечном блаженстве человек находит себе успокоение в том достоверном факте, что он крещен — подобно тому как иудеи в качестве решающего доказательства своего богоотношения ссылаются на обрезание и на то, что они дети Авраама, — итак, находит успокоение не в свободном духовном отношении к Богу (в таком случае мы пребывали бы в теории субъективности, в которой и обретаются подлинные религиозные категории и в которой каждый должен спасать только самого себя и этим довольствоваться, поскольку спасение становится тем труднее — интенсивнее во внутренности, — чем большее значение обретает индивидуальность, а разыгрывать всемирно-исторического гения и в качестве экстраординариуса брататься всемирно-историческим образом с Богом — это все равно что легкомысленное дурачество по отношению к нравственной жизни), а в некотором событии, и, следовательно, держит в стороне искушение благодаря этому магическому крещению [68], не желая пронизать его верой. Я нигде не предлагаю своего мнения, но лишь экспериментирую, выдвигая проблему.

Что касается теории Библии, то автор данной работы, даже если сам он все больше и больше убеждается в том, что здесь сокрыто диалектическое введение в заблуждение, может исключительно с благодарностью и восхищением вспоминать о том, что было так превосходно проделано внутри определенной предпосылки, вспоминать отмеченные редкой ученостью и основательностью сочинения, благотворное влияние всего этого устремления в целом, нашедшего отражение в литературе, объем которой таков, что автор данной работы не притязает ни на какие более или менее необычайные ученые познания в этой связи. Что же касается теории Грундвига, то автор как раз не чувствует никакой боли в мгновение расставания с ним, а также не чувствует, чтобы его оставила мысль не солидаризироваться с этим мыслителем. Несомненно, никто из тех, кто со всей определенностью желает знать, где находится человек, и не желает быть там, где шум, особенно если шум — единственное ближайшее определение того, где находится человек, никто из них не пожелал бы иметь Грундвига на своей стороне. Что касается магистра Линдберга, то это человек, обладающий изрядными познаниями, и такой опытный диалектик, что в качестве союзника всегда является большим плюсом, а в качестве противника всегда может усложнить борьбу — однако же, в удовольствие, поскольку он тренированный фехтовальщик, который наносит удар, но не убивает абсолютно, так что оставшийся в живых легко удостоверяется в том, что убит не он, а та или иная чудовищная абсолютность. Мне всегда казалось несправедливостью по отношению к Линдбергу то, что когда пастор Грундвиг в течение года получал удовольствие от такого пожертвования, как восхищение, а также от случайных доходов со стороны всех преклоняющихся перед ним, магистр Линдберг, напротив, должен был оставаться в тени. И все же то, что может быть сказано о Линдберге — а именно, что у него хорошая голова, — действительно имеет отношение к истине; напротив, крайне сомнительно, чтобы имело какое-либо отношение к истине все то, что говорится по поводу Грундвига: что он провидец, поэт, скальд, пророк, со своим особым взглядом на всемирную историю, едва ли сравнимым с каким-либо другим, и с одним глазом, смотрящим вглубь.

3. Свидетельство столетий в пользу истины христианства

Проблема ставится объективно; состоятельная субъективность мыслит следующим образом: «пусть только с истиной христианства все будет определенно и ясно, я же должен быть в достаточной мере человеком, чтобы принять ее, это вытекает само собой». Несчастье лишь в том, что истина христианства в силу своей парадоксальной формы [69] имеет нечто общее с крапивой: состоятельная субъективность лишь обжигается, если хочет ухватиться без всяких оговорок, или, вернее (поскольку речь идет о духовном отношении и выражение «обжечь себя» можно понимать только в переносном смысле), она вовсе не схватывает его, она схватывает его объективную истину так объективно, что сама остается вовне.

Этот аргумент совершенно невозможно трактовать подлинно диалектическим образом, так как с самого первого слова он превращается в гипотезу. А гипотеза может стать вероятной, продержавшись 3000 лет, но именно поэтому она и не станет никогда вечной истиной, которая может быть решающей для чьего-то вечного блаженства. Разве не существовало магометанство 1200 лет? Надежная достоверность восемнадцати столетий, в ходе которых христианство пронизывало собой все жизненные отношения, преобразовывало мир и т. д., эта достоверность является как раз обманом, в силу которого принимающая решения и осуществляющая выбор субъективность оказывается в плену и обречена на мучения в скобках. По отношению к вечной истине, которая должна быть решающей для вечного блаженства, восемнадцать столетий обладают не большей доказательной силой, чем один день; зато восемнадцать столетий и все, все, все, что в этой связи может быть предметом рассказов, разговоров и повторения, обладают такой силой развлечения, которая позволяет рассеяться превосходнейшим образом. От природы каждый человек предрасположен к тому, чтобы стать мыслителем (честь и хвала Богу, который сотворил человека по своему образу и подобию!). Бог не виновен в том, что привычка, рутина, отсутствие страсти и аффектация, а также болтовня с соседями постепенно губят большинство людей, так что они становятся бездумными — и строят свое вечное блаженство то на одном, то на другом, то на третьем — и не замечают, что секрет в том,