Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор Страница 11

Как только устраняют субъективность и у субъективности отнимают страсть, а у страсти — бесконечный интерес, не остается места вообще никакому решению ни в этой, ни в какой-либо другой проблеме. Всякое решение, всякое сущностное решение лежит в субъективности. У созерцателя (а таковой является объективной субъективностью) ни в одном пункте нет бесконечного влечения к решению, и он не видит его ни в одном пункте. В этом — фальш объективности и значение опосредования[45] как сквозного движения в непрерывном процессе, где ничто не задерживается надолго и где ничто не решается в бесконечном смысле, поскольку движение возвращается назад к самому себе, и опять возвращается назад, так что само движение является химерой, а спекуляция оказывается умна всегда задним числом [46] [47] [48] [49] [50] [51] [52].

С объективной точки зрения, повсюду имеется достаточный результат, однако нигде нет решающего результата, что совершенно в порядке вещей именно потому, что решение лежит в субъективности, по самой своей сути — в страсти, maxime — в личной страсти, бесконечно заинтересованной в своем вечном блаженстве.

2. О церкви

Мы не хотели бы упоминать здесь защиту католической церкви против вмешательства диалектики, которую (защиту) обретают в видимом присутствии Папы [53]. Однако же и в рамках протестантизма, после того как здесь отказались от Библии в качестве надежного оплота, были нападки на церковь. И хотя нападки на Библию все еще продолжают иметь место, хотя ученые теологи защищают ее лингвистически и критически, все эти приемы являются отчасти антиквариатом, и прежде всего потому, что становятся все более и более объективными, не имея за собой никаких решительных заключений относительно веры. Буквоедский фанатизм, у которого все-таки была страсть, исчез. Его заслугой было именно то, что он обладал страстью. В каком-то ином смысле он был комичен, и подобно тому как рыцарские времена заканчиваются собственно Дон Кихотом (ибо комическое восприятие всегда является заключительным), точно так же какой-нибудь поэт мог бы сделать ясным, что время теологов-буквоедов прошло, комически увековечив такого несчастного слугу буквы в своем трагикомическом романтизме; ибо везде, где есть страсть, там есть и романтизм, и тот, кто обладает тонким пониманием страсти и кому не приходилось учить наизусть, что такое поэзия, тот увидит в подобной фигуре прекрасную мечту, — это все равно что влюбленная девушка, которая делает художественную вышивку к Евангелию, вычитывая в ней счастье для своей любви; это все равно что влюбленная девушка, которая считает буквы в письме, написанном им; однако здесь же он увидит и комическое. — Как, вероятно, смеялись бы над такой фигурой; другой вопрос — какое имели бы на то право, поскольку то, что время стало бесстрастным, не является оправданием для смеха. Смехотворность зелота заключалась в том, что его бесконечная страсть бросалась на извращенный предмет (предмет аппроксимации), но благом в нем было то, что он обладал страстью.

Оставить Библию в покое и взяться за церковь — такой поворот вопроса является даже датской идеей. Между тем мне не выпадет счастья ни порадоваться вместе с соотечественниками по поводу этого «ни с чем не сравнимого открытия»[54] (таково официальное титулование этой идеи у тех гениальных сторон, которые имеют к нему отношение: изобретателей и восхищающихся господ), ни найти желательным, чтобы правительство отдало приказ о всенародном te deum, чтобы со всем благочестием выразить благодарность за это «ни с чем не сравнимое открытие». Будет лучше, и для меня, по крайне мере, неописуемо легче, — позволить Грундвигу сохранять то, что принадлежит ему: ни с чем не сравнимое открытие. Пожалуй, в свое время, особенно когда похожее движение началось в Германии с Дельбрюка[55] и т. д., поговаривали о том, что Грундвиг, собственно, был обязан этой идеей Лессингу, не будучи, однако же, обязан ему ни с чем не сравнимым характером этой идеи, так что заслуга Грундвига состояла в том, что он превратил маленький сократический сомнительный вопрос, проблематически представленный с большим остроумием, с редким скептическим мастерством и прекрасной диалектикой, в вечную, ни с чем не сравнимую, всемирно-историческую, абсолютную, взывающую к небесам и ясную, как солнце, истину. Но даже если допустить, что со стороны пастора Грундвига действительно была некая привязка к Лессингу (чего я все-таки совершенно не допускаю, ибо ни с чем не сравнимое открытие в своей ни с чем не сравнимой абсолютности несет на себе несомненный отпечаток грундвиговской самобытности), было бы все же несправедливо говорить, что имело место заимствование у Лессинга, потому что во всем грундвиговском нет ничего, что напоминало бы о Лессинге или что великий мастер понимания, не выказывая ни с чем не сравнимого самоотречения, мог бы затребовать как свою собственность. Сказали бы уже, что смышленый диалектический магистр Линдберг [56], талантливый генерал-прокурор и защитник ни с чем не сравнимого открытия, возможно, чем-то обязан Лессингу, — это можно было бы еще слушать. В любом случае, открытие многим обязано таланту Линдберга, так как благодаря ему оно обрело форму, диалектическую выправку, стало менее хиатическим[57], менее неслыханным — и более подходящим для здравого человеческого рассудка.

Грундвиг верно разглядел, что Библия не смогла бы снова устоять против проникающего сомнения, но он не разглядел, что причина здесь в том, что и нападение и защита ведутся в плоскости аппроксимирования, которое в своем вечно продолжающемся стремлении не является диалектическим для бесконечного решения, опираясь на которое строят вечное блаженство. Поскольку он не выказал на этот счет диалектической внимательности, это было чистой случайностью, что он действительно вышел за рамки тех предпосылок, внутри которых теория Библии имеет величайшую заслугу и достойное уважения научное значение. Однако случайное совпадение немыслимо по отношению к диалектическому. В этой связи кажется более вероятным, что он со своей теорией церкви оставался внутри тех же самых предпосылок. Бранные слова в адрес Библии, которыми он действительно в свое время рассердил старых лютеран, бранные слова и безапелляционные заявления вместо мыслей могут, естественно, удовлетворить и, естественно — исключительно поклонников; любой другой легко увидит, что когда в бурной речи не хватает мыслей, то это именно бездумность дает себе разгуляться в бессвязности выражений.

Подобно тому как раньше Библия должна была объективно решать, что является христианским, а что — нет, так теперь церковь должна стать надежным объективным оплотом. Если говорить более определенно, то таковым должно быть живое слово в церкви, исповедание веры и слово, сопровождающее таинства.

Прежде всего, теперь ясно, что проблема рассматривается объективно. Скромная, непосредственная, совершенно не отрефлексированная субъективность наивно придерживается убежденности