Тайна поместья Уиверн - Джозеф Шеридан Ле Фаню Страница 5

— Соизволите зайти, мисс? Но сразу говорю, что могу отвести вас только на кухню. В гостиной яблоки, в большой комнате солома, а остальные заперты. Так вы что, хозяина ищете?

Юная леди густо покраснела — вопрос был задан не самым деликатным образом.

— Одна уже приезжала до вас, — продолжила старуха в своем духе. — Спрашивала, есть ли тут кто, и прямо-таки очень интересовалась хозяином. Ну, я ответила ей, что его давно здесь не было и не будет.

— А… ваш хозяин?.. — Они уже прошли вдом, и Элис с любопытством крутила головой по сторонам.

— Нет, его здесь нет, но есть письмо… Как вас зовут? — вдруг спросила старуха, окинув Элис подозрительным взглядом.

— Мисс Мэйбелл, — промямлила девушка.

— А, ну тогда все сходится. Простите, мисс, но мне сказали быть внимательной и осторожной, понимаете? Пойдемте на кухню.

Кухня была унылой, с двумя узкими окнами, через которые едва проникал свет. Тут же на Элис со злобным лаем бросилась дворняжка с выпирающими ребрами, но от крепкого пинка старухи собачонка перекатилась на спину и забилась в угол. Кот, сидящий перед очагом, поспешно прыгнул под стол, чтобы избежать взбучки.

Обстановка была скудной. Кроме стола — дубовый табурет, простой сосновый стул и еще один, с выцветшей круглой спинкой. Стул этот явно забрали из лучшей компании, но бедолаге не повезло — весь в трещинах, расшатанный на стыках, он казался еще потрепаннее и грязнее, чем был. На полках выстроился видавший виды фаянс. Что-то тушилось в высокой кастрюле, накрытой расколотой тарелкой. Старуха подошла к кастрюле, сняла тарелку и помешала содержимое. Потом вынула письмо из кармана и отдала девушке.

Подойдя к окну, Элис развернула его. Письмо было коротким, и, читая его, Элис сначала разозлилась — глаза ее грозно засверкали, на щеках выступил румянец, но потом она побледнела, и к глазам подступили слезы. Отвернувшись от старухи и все еще держа письмо так, будто читает его, девушка молча плакала.

Старуха, даже если и заметила ее состояние, никак не отреагировала — она что-то бормотала себе под нос, без особой надобности переставляя фаянсовую посуду на полках, подходила к кастрюле, пыхтевшей на огне, и изредка пинала собаку, сыпя неженскими проклятиями, когда та начинала рычать, огрызаясь.

Справившись со слезами, юная леди с тяжелым сердцем пошла к выходу. В порыве альтруизма, столь сильного у тех, кто с меланхоличной надеждой желает купить секундное сочувствие, она, перед тем как попрощаться, вложила несколько монет в худую руку старухи, которая неожиданно сделала реверанс и неискренне буркнула: «Спасибо, мисс», пока ее глаза алчно пересчитывали серебро, лежащее на грязной ладони.

Даром ничего не получишь… В целом человек — продажное создание.

Когда Элис подошла к экипажу, кучер напомнил ей про обещанные фунты. Девушка расплатилась с ним и заняла свое место рядом с Дульчибеллой, которая все это время предавалась воспоминаниям, граничащим с дремотой.

Они без приключений миновали мельницу Грайс и направились в Уиверн.

Солнце у западного горизонта бросало красноватый свет на окрестности, когда карета въехала на короткую и широкую подъездную дорогу, ведущую к парадному входу дома из приятного светло-серого камня.

Глава IV

СТАРЫЙ СКВАЙР И ЭЛИС МЭЙБЕЛЛ

Построенное в позднем стиле Тюдоров, поместье Уиверн было полно очарования. Расположенное недалеко от главной дороги, в окружении величественных деревьев, оно было изюминкой лесистого ландшафта. Да и то сказать — ведь здесь, для несведущих, одна из самых красивых областей Англии. Невысокие холмы, живописные каменистые лощины и просторные пустоши, где у веселых ручейков пасется скот.

Сквайр Генри Фэрфилд давно уже пережил свои летние и осенние дни. Он никогда не был таким уж красавцем, но, как свидетельствовали портреты на стенах, в семействе Фэрфилдов иногда появлялись привлекательные мужчины. Он не был ни добрым, ни веселым, а мрачным и угрюмым или, если выразиться поэтично, — суровым, как северная зима, с некоторых пор отражавшая его возраст. Сквайр Генри Фэрфилд был слишком горд, чтобы жаловаться, и даже в лучшие времена никогда не просил о сочувствии. Но было очевидно, что он с горечью попрощался с прежними удовольствиями. Когда он, стоя вечером на крыльце, смотрел на старое кладбище, лежащее в низине слева, его одолевали невеселые мысли. Он не мог примириться со смертью. Порядок вещей возмущал его, и он вымещал обиду на окружающих.

Хотя его волосы были белы, а плечи сгорблены, что-то в его росте и телосложении говорило о былой удали и живости.

Генри давно уже был вдовцом — целых тридцать лет! У него было два сына, а дочерей Бог не дал. Сыновьям, Чарльзу и Гарри, он не очень-то доверял. Оба были уже не молоды. Старшему — сорок три, младшему — всего на год или на два меньше. Чарльз вел кочевую жизнь и многое испробовал в жизни. Он был игроком и любил дорогие развлечения. Однако все это осталось в прошлом, и многие думали, что, возможно, теперь его главным желанием, несмотря на расточительную юность, стало выплатить прежние долги.

Гарри, его младший брат, торговал лошадьми, и потому, как все считали, у него водились кое-какие деньжата; он был королем компании, предпочитал пить крепкий эль, ухаживал за официанткой в трактире «Джордж» в близлежащем от поместья городке Уиверн и обожал поболтать с заводчиками собак, жокеями, борцами и прочими заезжими знаменитостями.

Сыновья не считались с отцом и еще меньше любили его. Но на самом-то деле они боялись сухопарого старика больше, чем позволяла им гордость. Слишком уж сильными оказались страхи детства, что не удивительно. Некоторые детские кошмары преследуют нас всю жизнь, и тиран, портивший юные годы, порой сохраняет странную власть над нашим воображением еще долго после того, как его власть, причинявшая боль, сначала ослабевает, а потом заканчивается.

Однако было одно обстоятельство… Когда высокий мрачный старик ходил по комнатам, когда передвигался по террасе, стуча тростью с золотым набалдашником, когда поворачивался на восток к кресту церкви, когда, погруженный в свои одинокие мысли, рассматривал печальным взором знакомый пейзаж, который скоро будет цвести и увядать без него, когда долгими вечерами дремал в огромном кресле у камина, огонь в котором разжигали теперь и в летний зной, — повсюду его высматривала пара больших и нежных глаз. Люди заметили это, обсуждали, смеялись, качали головой и строили разные гипотезы, не всегда умные.

Элис Мэйбелл, а это она наблюдала за стариком, росла под крышей поместья, начиная с сиротского детства. Старый сквайр оказался добр к хорошенькой девочке, которую судьба подкинула к его дверям. Она была дочерью