Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд Страница 5

– Дикси, – проговорил Рэндольф, – ты научила меня пользоваться ножом и вилкой, танцевать и выбирать костюмы, но, случись мне забыть, как молиться Господу, я даже за этой наукой не приду больше в дом твоего отца. Ему не угодить.

Как и следовало ожидать, он там больше не появился. Алабама по опыту знала: если в разговоре поминают Всевышнего, добра не жди. Вкус первого поцелуя улетучился вместе с надеждой на его повторение.

Яркий лак на ногтях Дикси пожелтел, а румяна приобрели следы небрежности. Работу в газете она бросила и устроилась в банк. Розовая шляпка перешла в собственность Алабамы, а брошь с аметистом раздавил чей-то каблук. В комнате царила такая запущенность, что Джоан, вернувшись домой, перенесла всю свою одежду к Алабаме. Дикси копила деньги: за целый год она потратилась только на репродукцию центрального фрагмента боттичеллиевой «Весны» и немецкой работы литографию «Сентябрьского утра»[8].

Чтобы отец не прознал о ее ночных бодрствованиях, Дикси заклеила оконце над дверью листом картона. К ней захаживали подруги. Лора как-то осталась на ночь, и родные испугались, как бы не подхватить туберкулез; у лучезарной златовласки Паулы отец был судим по обвинению в убийстве; красотка Маршалл отличалась злобным нравом, большим количеством врагов и дурной репутацией; а Джесси, когда нагрянула из Нью-Йорка – не ближний свет – и остановилась у них в доме, отправляла свои чулки в химчистку. Во всех этих проявлениях Остин Беггс усматривал нечто аморальное.

– Понять не могу, – говорил он, – почему моя дочь выбирает себе компанию из всякой грязи.

– Это как посмотреть, – возражала Милли. – Грязь бывает целебной.

Подруги Дикси увлекались чтением вслух. Алабама, устроившись в маленьком белом кресле-качалке, не отвлекалась ни на миг, заимствовала у них эффектные жесты и брала на заметку диапазон вежливых, отрывистых смешков, которые они перенимали одна у другой.

– До нее не дойдет, – повторяли они, бросая на девочку им одним понятные англосаксонские взгляды.

– Что не дойдет? – переспрашивала Алабама.

Зима задыхалась в девичьих рюшах. Когда кто-нибудь из мужчин упрашивал Дикси о свидании, она плакала. Весной пронесся слух о смерти Рэндольфа.

– Мне ненавистна жизнь, – кричала она в истерике. – Ненавижу ее, ненавижу, ненавижу! Выйди я за него замуж, этого бы не случилось.

– Милли, сделай одолжение, вызови ей врача.

– Ничего серьезного, судья Беггс, всего лишь нервное напряжение, – говорил врач.

– У меня больше нет сил мириться с этим патетическим бредом, – отвечал Остин.

Оправившись от потрясений, Дикси уехала работать в Нью-Йорк. Она расплакалась, когда на прощанье целовала родных, и пошла на посадку с букетиком фиалок в руке. Поселилась она у Джесси, в съемной комнате на Мэдисон-авеню, и навестила всех, кого знала по прежней жизни. Джесси устроила ее в страховую компанию, где работала сама.

– Мама, я хочу в Нью-Йорк, – сказала Алабама, когда они читали письма от Дикси.

– Это еще зачем?

– Буду сама себе хозяйкой.

Милли разобрал смех.

– Не обращай внимания, – спохватилась она. – Как это зависит от места? Разве нельзя быть себе хозяйкой и дома?

Не прошло и трех месяцев, как Дикси на севере выскочила замуж – за южанина, парня из Алабамы. Молодая пара наведалась в родные края, и Дикси долго плакала, будто жалея своих домашних, которые вынуждены прозябать на прежнем месте. Она сделала перестановку в комнатах и купила сервант в столовую. Алабама получила в подарок от сестры фотокамеру «кодак»; они вместе снялись на ступенях Капитолия штата, и под деревьями пекана, и – взявшись за руки – на парадном крыльце. Она упрашивала Милли сшить ей лоскутное одеяло, а также разбить вокруг их старого дома розарий и советовала Алабаме не злоупотреблять косметикой, поскольку ей это не по возрасту, да и вообще в Нью-Йорке девочки не расхаживают с размалеванными лицами.

– Я же не в Нью-Йорке, – отвечала Алабама. – Но когда там окажусь, все равно буду расхаживать, как захочу.

Потом Дикси с мужем сбежали от этой южной тоски. В день отъезда сестры Алабама сидела на заднем крыльце и смотрела, как мать нарезает к обеду помидоры.

– Репчатый лук я режу кружками заранее, – объясняла Милли, – оставляю в салате на час, а потом вынимаю – тогда вкус получается идеальный.

– Да, мам. Можно взять эти помидорные обрезки?

– Возьми целый, не хочешь?

– Нет, мам. Я люблю попки с зеленцой.

Занимаясь домашними делами, мать напоминала хозяйку замка, взявшую под опеку бедную крестьянскую девочку. У мисс Милли установилась некая тонкая, аристократическая, глубоко личная связь с томатами, которые по ее веленью превращались в салат. Веки голубых материнских глаз изгибались утомленными циркумфлексами, а изящные руки в силу вынужденных обстоятельств совершали благотворительные движения. Ее покинула дочь. Но Алабаме передалось кое-что от Дикси: неукротимость. Мать обшарила взглядом детское лицо, высматривая фамильное сходство. Джоан, кстати, тоже собиралась вернуться домой.

– Мама, ты очень сильно любила Дикси?

– Конечно. Я и сейчас ее очень люблю.

– Но от нее были одни неприятности.

– Ну что ты. Просто она всегда была очень влюбчива.

– А ты ее любила сильней, чем, к примеру, меня?

– Я вас – всех троих – люблю одинаково.

– Но если я не смогу поступать по-своему, от меня тоже будут одни неприятности.

– Знаешь, Алабама, люди так устроены: то одно им не по нраву, то другое. Но мы не должны поддаваться этим прихотям.

– Понятно, мам.

За шпалерой, похожие на диковинные украшения, созревали гранаты в кожистом кружеве листвы. В глубине сада, распускаясь в бледно-лиловые кисейные гроздья, лопались бронзовые шарики-бутоны плакучей индийской сирени. Японские сливы усыпали крышу курятника тяжелыми грузилами лета.

Ко-ко-ко! Ко-ко-ко!

– Похоже, та старая курица опять несется.

– Может, просто майского жука поймала.

– Рановато – винные ягоды еще не созрели.

Соседка из дома через дорогу созывала своих отпрысков. У соседей рядом ворковали на дубе голуби, а в кухне ритмично отбивали мясо для бифштексов.

– Мама, не могу понять, зачем Дикси понадобилось ехать за тридевять земель, в Нью-Йорк, чтобы выйти замуж за человека из наших краев.

– Но человек-то очень славный.

– На месте Дикси я бы нипочем за такого не вышла. Я бы вышла только за коренного нью-йоркца.

– А что так? – встрепенулась от любопытства Милли.

– Ну, не знаю.

– Чтобы победа была заметнее, – поддразнила Милли.

– Точно, мам.

В отдалении на ржавых рельсах заскрежетали трамвайные колеса.

– Это трамвай затормозил, да? Не иначе как сейчас появится отец.

II

– Говорю же: в таком виде я это носить не буду! – выкрикнула Алабама, стукнув кулаком по швейной машинке.

– Но, милая, сейчас только так носят.

– Мало того, что из синей саржи, так еще и длиной в пол.

– Если начала