Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд Страница 13

«Город сверкающих гипотез, – восторженно писал Дэвид, – отруби из волшебной мельницы в пронзительной синеве. Род людской льнет к улицам, как мухи к патоке. Крыши зданий сияют, как короны из сусального золота на головах совещающихся басилевсов, и, о боже! ты – моя принцесса, и мне хочется навсегда запереть тебя в башне из слоновой кости для собственной услады».

Когда он в третий раз написал то же самое о принцессе, Алабама попросила избавить ее от упоминаний башни.

До окончания войны она вечерами думала о Дэвиде Найте и посещала театр-варьете в сопровождении собакомордого офицера армейской авиации. Однажды вечером война закончилась, о чем промелькнуло краткое объявление на занавесе без остановки представления. Война канула в прошлое, а теперь предстояло увидеть еще два акта водевиля.

В связи с демобилизацией Дэвид был направлен в Алабаму. Он не утаил от Алабамы историю с девушкой в отеле «Астор», где так напился.

«Боже! – ужаснулась про себя Алабама. – Ну, что уж теперь». Ей вспомнились и погибший бортмеханик, и Феликс, и верный собакомордый лейтенант. Алабама сама была не без греха.

Дэвиду она ответила, что это не важно; что, по ее мнению, один человек обязан хранить верность другому лишь тогда, когда сам в этом убежден. И добавила, что в произошедшем, возможно, есть и ее вина: она не воспитала в нем преданность.

Как только Дэвид уладил все формальности, он выписал ее к себе. В качестве свадебного подарка судья оплатил ей поездку на Север, а с матерью она повздорила из-за подвенечного платья.

– Такое не надену. Я хочу, чтобы оно ниспадало с плеч.

– Алабама, я сделала все, что в моих силах. Как ты собираешься в нем ходить, если ему не на чем держаться?

– Ну, мама, уж как-нибудь закрепи.

Милли засмеялась довольным, грустным и одновременно снисходительным смехом.

– Мои дочери верят, что мне под силу даже невозможное, – благодушно сказала она.

В день отъезда Алабама оставила матери записку в ящике секретера:

Моя дорогая мама,

я никогда не была такой, какой тебе хотелось бы меня видеть, но я люблю тебя всем сердцем и буду вспоминать каждый день. Невыносимо тебя покидать – теперь все твои дети разъехались. Не забывай меня.

Алабама

Судья посадил ее в поезд.

– До свидания, дочка.

Алабаме он казался очень импозантным и нереальным. Она сдерживала слезы, чтобы не задеть отцовскую гордость. Джоан в свое время тоже боялась плакать.

– До свидания, папа.

– До свидания, крошка.

Поезд увозил Алабаму из утопающей в тенях земли ее юности.

Судья и Милли одиноко сидели на привычном крыльце. Милли нервно дергала пальмовые листья своего веера; судья время от времени поплевывал сквозь виноградные лозы.

– Как по-твоему: не купить ли нам дом поменьше?

– Милли, я живу здесь восемнадцать лет; в моем возрасте поздно менять образ жизни.

– В этом доме нет перегородок и каждую зиму замерзают трубы. Да и от твоей конторы не ближний свет, Остин.

– Меня все устраивает, я останусь здесь.

Опустевшие качели поскрипывали на ветру, который что ни вечер долетал с залива. Из-под уличного фонаря за углом плыли детские голоса, игравшие какую-то мстительную шутку со временем. Судья и Милли молча покачивались на некрашеных креслах-качалках. Убрав ноги с перил, Остин встал, чтобы закрыть на ночь ставни. Наконец-то он стал здесь хозяином.

– И потом, – сказал он, – через год ты наверняка овдовеешь.

– Типун тебе на язык! – бросила Милли. – Тридцать лет одно и то же!

Мягкие пастельные тона ее лица страдальчески растворились. Складки в углах рта свисали тросами приспущенного флага.

– Такова же была и твоя матушка, – с укором выговорила Милли, – без конца твердила, что собралась помирать, а дожила до девяноста двух лет.

– Но в конце концов все же померла, правда? – хмыкнул судья.

Он выключил свет в своем уютном доме, и они пошли вверх по лестнице – двое одиноких стариков. Луна проковыляла по железной крыше и неуклюже перепрыгнула через подоконник Милли. Судья на сон грядущий с полчаса почитал Гегеля и уснул. Своим равномерным, глубоким храпом он разубеждал Милли в том, что жизнь кончена, хотя в комнате Алабамы было темно, Джоан жила отдельно, лист картона, перекрывавший оконце над дверью Дикси, давно выбросили, а их единственный сын покоился на кладбище в маленькой могилке возле общего захоронения Эвелинды и Мейсона Катберт-Беггс. Милли редко предавалась личным раздумьям. Она просто жила от одного дня до другого; а Остин совсем не предавался раздумьям, поскольку жил от века к веку.

Однако расставание с Алабамой стало для родных трагедией: ведь она уехала последней, а это значило, что жизнь каждого из родителей станет иной…

В номере 2109 отеля «Билтмор» Алабама лежала в раздумьях о том, что вдали от родителей ее жизнь потечет иначе. Дэвид Дэвид Найт Найт Найт, например, нипочем не мог заставить ее погасить свет, пока она сама не была к этому готова. Никакая сила в мире, кроме нее самой, думалось ей, не заставит ее поступать вопреки собственной воле, и от этого ей делалось страшно.

Дэвид размышлял о том, что свет, вообще говоря, ему не мешает, что Алабама – его невеста и что он только-только купил ей этот детектив, истратив на него фактически последние их наличные деньги и не поставив ее в известность. Это был неплохой детектив о деньгах, о Монте-Карло и о любви. Но до чего же прелестна Алабама, когда читает в постели, думалось ему.

Часть вторая

I

Кровать была таких размеров, какие они даже сообща вообразить не могли. В ширину больше, чем в длину, да еще со всеми традиционными излишествами, которые у обоих вызывали одинаковую неприязнь: с блестящими черными набалдашниками, с белыми эмалевыми бортами, как у детской люльки, и с изготовленными по особому заказу покрывалами, неряшливо сползавшими на пол с одного боку. Дэвид перекатился на свою половину; Алабама соскользнула в теплую вмятину с кипой страниц воскресной газеты.

– Неужели нельзя еще немного подвинуться?

– Боже… о господи, – простонал Дэвид.

– Что случилось?

– В газете написано, что мы с тобой знаменитости. – Дэвид заморгал, как филин.

Алабама привстала.

– Это же чудесно… давай-ка посмотрим…

Дэвид нетерпеливо пролистал объявления о продаже бруклинской недвижимости и биржевые котировки Уолл-стрит.

– «Чудесно»! – передразнил он, едва не плача. – «Чудесно»! Тут, кстати, сказано, что мы помещены в какой-то санаторий для исцеления от порока. Что, интересно знать, подумают наши родители, когда это прочтут?

Алабама запустила пальцы в перманент.

– Как сказать, –