Алексей Саморядов - Праздник саранчи Страница 97

По телефону слышу — шок, депрессия. Со мной закрытый Леша был в меру откровенен. Узнаю про срывы, приводы в милицию, драки, аресты друзей и самое страшное: «Из-за моей писанины меня вся улица на смех поднимает, дураком, идиотом считает. Даже домашние стесняться стали, гонят на улицу, „иди с ребятами погуляй“, сколько можно писать… Вера Владимировна, возьмите меня во ВГИК. Здесь мне только одна дорога: или в канаву, или в тюрьму».

Во ВГИК Алексей поступил только через четыре года, когда подошел новый набор и мы вместе с замечательным драматургом и прекрасным человеком Одельшой Александровичем Агишевым набирали свою первую совместную мастерскую.

Оставалось несколько дней до приема, а Леши нет. Нет и все. В его архиве я увидела две свои телеграммы с одинаковым текстом: «Вы очень одаренный человек, вы должны учиться… Срочно приезжайте» и т. д.

Я оплатила текст дважды, с просьбой вручить телеграмму Леше второй раз через шесть часов. Атака не удалась. Молчание. Последний шанс таял на глазах. Я кинулась на почту и написала ему в телеграмме громадное открытое письмо, где настаивала: он обязан приехать в Москву, он не имеет права трусить. Он огромный талант, он может стать как Лев Толстой для России, как Шекспир для Англии. Без него Россия погибнет… Эту телеграмму я писала уже не для Леши, а больше для окраинной оренбургской улицы, для его двора, для Лешиных друзей и родителей, потому что такую телеграмму в провинции пронесут по всем домам. Мой крик о помощи был услышан, и родители вытолкнули его из дома, заставили сесть в самолет…

Он прилетел. В самый последний момент.

Петя и Леша стали друзьями и соавторами. Когда это произошло? Не знаю. Я просто не помню их врозь. Здесь, в самой маленькой вгиковской аудитории под номером 203 вставали рядом на наших глазах два равновеликих имени — Петр Луцик и Алексей Саморядов. С первого курса они писали очень сильно и были лучшими в мастерской. Каждый раз они приносили новые, ни на что не похожие сюжеты. То казаки с нагайками вырывались из глубины времени, чтобы высечь голую задницу райкомовского чиновника, то прочитывалась захватывающая история мальчика-мутанта, живущего в трубах под центром Москвы. Их всегда было интересно просто слушать.

Но, конечно, событием, далеко вышедшим за пределы учебного процесса, стал сценарий «Дюба-дюба». Пронзительная, жестокая и нежная история.

Экзамен по мастерству на третьем курсе проходил в нашей мастерской как всегда сверхвзыскательно. На него приглашались самые известные и даровитые драматурги. Естественно, им было необходимо послать сценарий минимум за неделю, да и самим надо было прочесть, а на курсе десять человек. Короче, неделя — крайний срок. Одельша Александрович педагог милостью Божьей. Любит, любит, но спуску не дает. Во всяком случае, тому курсу спуску не было. И они знали: не принес вовремя — снимаешься с экзамена, и нет тебе впредь никакой любви, ни веры, ни уважения. И случая не было, чтобы кто-то не успел.

Но Петр и Леша явно опаздывали. При этом скрывали, что объем их работы дважды превышает обычный материал. Ситуация накалялась. Уходили последние дни. Они звонили, оправдывались, обещали и ничего. Печатать на машинке они так и не научились. Денег на машинистку, видимо, не хватало, сценарий огромный — сто сорок две страницы! Но гордость не позволяла оправдываться. Ребята метались, проигрывать не привыкли, искали выход. В конце концов Одельша разозлился и отвесил им по телефону хорошую оплеуху. В последние два дня они звонили мне каждые два часа. Агишеву боялись. «Вера Владимировна, — вздыхал Леша, — а вы знаете, как мы печатаем? Выходим в коридор общежития по очереди. Увидим девчонку киноведку и говорим: „Пойдем целоваться“… Она и идет. Мы ее за машинку: „Отстучи страничку“… Ну, а после седьмой она уже и целоваться не хочет. Ищем другую».

Петр и Леша привезли мне сценарий накануне экзамена в половине двенадцатого ночи. Я читала его до утра. Во вгиковском коридоре меня поджидали Петя и Леша, натянутые, как струна. Ведь я единственная, кто прочел «Дюбу»… Я подошла к ним и, чего со мной отродясь не бывало, попросила, как за живую: «Братцы, а нельзя оставить Таню в живых?» Они улыбнулись, поняли, что сценарий состоялся, но виновато покачали головами. А я поняла, что родились настоящие зрелые художники и пора ученичества закончилась.

Так оно и случилось. В это утро они стали знаменитыми. Началась большая работа, большая отдача накопленного, пережитого за всю жизнь. Потом была Америка. Голливуд. Они слегка покорили Америку и написали для американцев «Северную Одиссею». И пошло и поехало, случилось все, о чем я рассказала вначале…

Он лежит передо мной. Новый сценарий Петра Луцика и Алексея Саморядова, законченный только что. Сценарий о любви и смерти. Жестокий и нежный, как всегда у них. Они придумывали его вместе, а работать над ним Петру пришлось одному. И сколько еще ему одному предстоит сделать теперь за двоих. Знаю, немало. Просто нет больше на свете другого человека, кроме Пети, который поймет, разгадает и исполнит все так, как сделали бы они вместе.

Вера Тулякова