Новый Мир Новый Мир - Новый Мир ( № 1 2010) Страница 66

Указание на футуристические корни поэтики Бродского сейчас уже никого не удивит. Но не будем забывать, что каждое общеизвестное утверждение было проговорено кем-то впервые. В данном случае этим первым стала аспирант Эдинбургского университета Валентина Полухина, охватившая своим исследованием «все метафоры и сравнения Бродского из стихов, опубликованных в пяти поэтических сборниках, изданных в США» [22] . Кстати, именно на основании этих работ «по предложению Ю. М. Лотмана был составлен Словарь тропов Бродского (на материале сборника „Часть речи”)».

Разумеется, и эта статья, и другое исследование — «Сходное в различном», где исследуются «структурные, семантические, поэтические и концептуальные аспекты» сравнений Бродского [23] , и третья работа из того же раздела книги — «Опыт Словаря тропов Бродского» — серьезные академические труды, снабженные солидным статистическим, аналитическим и библиографическим аппаратом. Книга Полухиной — это и адресованное в будущее пособие по изучению творчества поэта, которое пригодится еще не одному поколению литературоведов, и своего рода «литпамятник» тому времени, которое сам Бродский назвал «концом прекрасной эпохи». Работы эти, напомню, были выполнены давно. Однако появление этой книги именно сейчас очень своевременно, я бы даже сказала — вызывающе своевременно. И вот почему.

Когда-то Валентина Полухина, прочитав в 73-м году «Остановку в пустыне», безошибочным чутьем угадала великого поэта и навсегда связала с ним свою творческую судьбу.

Сейчас, когда имя и судьба гения сплошь и рядом становятся «брендом», сырьем для равнодушного любопытства обывателя, она совершает не менее безошибочный и по-своему символический шаг. Издает не «книгу для всех», где во главу угла ставится именно личное, интимное, то, что издревле возбуждало любопытство толпы и неизбежно заслоняло собственно поэзию, а скрупулезное и методичное исследование поэтических текстов, биографические таблицы и библиографические сводки. Иными словами, Полухина изымает поэта из профанного пространства и возвращает его той области, которой он принадлежит изначально, — Языку.

«В поэзии, в искусстве можно достичь такой высокой ноты лиризма, которая недостижима в человеческих отношениях» [24] , — говорит Иосиф Бродский Валентине Полухиной в открывающем книгу интервью «Вектор в ничто» (10 апреля 1980 года, Энн-Арбор, Мичиган).

В сущности, новая книга Валентины Полухиной — именно об этом.

Мария Галина

[16] Полухина В. Иосиф Бродский глазами современников. В 2-х кн. СПб., «Звезда», 2006.

[17] Полухина В. Иосиф Бродский. Жизнь, труды, эпоха. СПб., «Звезда», 2008.

[18] Лепский Ю. Язык владел им в совершенстве. В годовщину смерти Иосифа Бродского на вопросы корреспондента «Российской газеты» отвечает почетный профессор Килского университета, известный исследователь творчества поэта Валентина Полухина <http:www.rg.ru>.

[19] Полухина В. Грамматика метафоры и художественный смысл. — В ее кн.: «Больше самого себя. О Бродском». Томск, «ИД СК-С», 2009, стр. 197.

[20] Там же, стр. 193.

[21] Там же, стр. 189.

[22] Полухина В. От автора. — В ее кн.: «Больше самого себя. О Бродском», стр. 7.

[23] Полухина В. Сходное в различном. — Там же, стр. 213.

[24] «Вектор в ничто. Интервью с Иосифом Бродским». — Там же, стр. 18.

На грани праздника

М и л и х а т  Ю н и с о в. Маскарады. Живые картины. Шарады в действии. Театрализованные развлечения и любительство в русской культуре второй половины XVIII — начала XX века. СПб., «Композитор», 2008, 304 стр.

Бывал ли ты, читатель, на благотворительных балах? А ведь когда-то на них соби­рали средства нуждающимся студентам, голодающим крестьянам или, например, ученикам художественной школы… Боюсь, что никогда не бывал. Вот и я никогда.

А ведь в XIX веке и в начале XX сколько было таких балов! И шампанское лилось рекой, и танцы, и костюмированные кадрили, и живые картины, и шарады, и юная барышня в домино или фолии интриговала и исчезала с бала неузнанной, оставив за собой шлейф мучительных, но сладких догадок и подозрений. Но ведь и деньги собирали немалые, бывало, в конце XIX века по 4 тысячи рублей, а то и больше… 

Но бал — это в первую очередь праздник. Именно празднику и посвящена книга культуролога Милихата Юнисова (1958 — 2006). В интервале от XVIII века до начала XX ученый исследует феномен, который можно было бы назвать «творчеством дилетантов». (Не только дилетантов, конечно, — и в постановке живых картин, и в создании декораций и маскарадных костюмов участвовали самые серьезные профессионалы, но именно любители, растворяя себя в атмосфере праздника, эту атмосферу создавали. Как ни странно, в этих постановках профессионалам доставалась все-таки второстепенная роль.)

Юнисов приводит интересные теоретические рассуждения о принципиальном отличии маскарада и карнавала [25] и о других формах любительских представлений, но самое интересное в этой книге — собрание любопытнейших фактов, которые погружают современного читателя в тот праздник, что создавали для себя и аристократы высшего света, и провинциальное дворянство, и купечество.

Конечно, в книге не забыты знаменитые эпизоды: например, дивертисмент, состоявший из целой серии живых картин, который был устроен при прусском дворе  в Берлине в 1821 году. Он был поставлен по поэме Томаса Мура «Лалла-Рук» в честь российского великого князя и великой княгини. 

Живая картина — это, как правило, статическая мизансцена на тему известного живописного полотна или скульптуры, в которой изображенных героев показывают костюмированные живые люди на фоне декорации. Такие картины появляются в России в конце XVIII века.

В представлении, которое состоялось в Берлине, великий князь Николай Павлович изображал бухарского князя Абдаллаха, а его супруга Александра Федоровна — дочь властителя Индии Лаллу-Рук. Кроме главных героев, в этих картинах приняли участие еще более ста исполнителей, среди которых были все прусские принцы и принцессы, знатнейшие придворные и иностранные гости.

Именно в связи с этим представлением В. А. Жуковский написал стихотворение «Лалла-Рук», в котором есть строки: «Ах! не с нами обитает / Гений чистой красоты» — это об Александре Федоровне. Пушкин в ранней редакции «Евгения Онегина» тоже вспомнил о «Лалле-Рук»:

И в зале яркой и богатой,

Когда в умолкший, тесный круг,

Подобна лилии крылатой,

Колеблясь, входит Лалла-Рук,

И над поникшею толпою

Сияет царственной главою

И тихо вьется и скользит

Звезда-харита меж харит,

И взор смешенных поколений

Стремится, ревностью горя,

То на нее, то на царя. <...>

Одной из самых знаменитых живых картин был показ «Гибели Помпеи» по картине Карла Брюллова, который состоялся в 1835 году: «Эффекты были впечатляющие: яркие вспышки извержения вулкана, дым, грохот, живописные группы статистов. Правда, полуобнаженные статисты отчаянно дрожали в промерзлом балагане, но невзыскательные зрители истолковывали это как ужас перед грозной стихией». Но это уже была работа профессионального декоратора.

В книге Юнисова есть множество куда менее известных примеров. Так, автор приводит воспоминания участника «шарады в действии», которая была показана в салоне Зинаиды Волконской на Тверской в середине 1820-х годов.

«Шарада в действии» предполагала демонстрацию загаданного слова, сначала по частям, а затем целиком. Представляющие шараду вовсе не должны были замирать на месте, как в живой картине, но могли двигаться.

О шараде в салоне Волконской один из ее участников вспоминал: «Однажды Пушкин придумал слово; для второй части его нужно было представить переход евреев через Аравийскую пустыню. Пушкин взял себе красную шаль княгини и сказал нам, что будет изображать „скалу в пустыне”. <…> Пушкин взобрался на стол и покрылся шалью. Все зрители уселись, действие началось. Я играл Моисея. Когда я, по уговору, прикоснулся жезлом (роль жезла играл веер княгини) к скале, Пушкин вдруг высунул из-под шали горлышко бутылки, и струя воды с шумом полилась на пол. Раздался дружный хохот и зрителей, и действующих лиц».