Алексей Саморядов - Праздник саранчи Страница 55

— А что Митрофан говорит? — спросил кто-то.

— Говорит, что подоходный налог установит и отпустит!

Мужики засмеялись С холма вдруг снова ударил пулемет, положил очередь над их головами.

— Будем сдаваться! — закричал Лазарь. — Вы слышите, я отвечаю за спирт! Будем сдаваться, немедленно! — он сорвал с головы лисью шапку и, замахав ею над головой, побежал к лагерю Митрофана…

Караван подтянулся к палаткам. Люди Сафронова ставили нарты в ряд и толпясь, с оружием, подходили туда, где в окружении своих стрелков восседал Митрофан. Некоторые узнавали друг друга, кричали:

— Здоров, Митренко!

— Сапожников, ты-то, старый черт, что здесь делаешь?

— А что ж вы, ребята, так бы и стрелять по нас стали?

— А что ж, смотреть на вас что ли?

Митрофан легко вскочил на нарты, распахнув шубу, расставил широко ноги. Чуть в стороне, позади, на других нартах торчал ствол тяжелого пулемета Два войска замолчали. Стояли все так же, особняком, не смешиваясь.

— Я не бандит и грабить вас не собираюсь, — начал Митрофан тихо, — какая ваша доля в спирте?

— По пятьдесят литров оговорились! — крикнул Митренко.

— Что ж, доля справедливая, её вам оставляю, как и обещал. Лазарь где?

Все заоборачивались. Лазарь стоял сзади погонщиков, прячась за их спины.

— Иди-ка сюда, голубь! — позвал Сковородников тихо.

Лазарь робко прошел вперед, но тут же встал, улыбаясь смущенно.

— Сколько литров везешь? — так же тихо спросил Митрофан.

— Четыре тысячи, Митрофан Романович, сто тридцать две канистры.

— Чей спирт?

Лазарь замялся. Оглянувшись, вдруг быстро подбежал к нартам Митрофана. Сковородников, усмехнувшись, склонился. Лазарь зашептал ему что-то быстро.

— Врешь, собака! — Митрофан выпрямился. — Повесить! — добавил он негромко.

Двое подбежали к Лазарю, хватая его за плечи, но он вырвался, упал на колени в снег, закричал:

— Ватагина спирт!

Стрелки, погонщики засмеялись.

— Так вот, — Митрофан прошелся по нартам. — Устанавливаю налог тебе, Лазарь, третью часть от всего спирта. Так и передай хозяевам своим и всем, кто спросит! Впредь так будет! — он замолчал и снова прошелся.

Оба войска молчали, ожидая. Ветер трепал Андреевский флаг над палаткой.

— Знаете ли вы меня? — заговорил он снова, вдруг возвышая голос.

— Знаем, как не знать! — закричали несколько голосов. — Еще как ты в леспромхозе работал, знали!

— Ну так послушайте, что я вам скажу… Глядите, время какое настало! Смутное, воровское время, каждый сам за себя, а о Родине и думать забыли! Далекий латыш проснулся! Молдаванин, цыганская кровь! Турок! Все! Раскричались, как бабы на базаре, дележ устроили! Гибнет Великая Империя, дети мои. — Голос его вдруг задрожал. — Неужто мы все смотреть да чесаться будем?! — он снова прошел резко по нартам, тряхнув шубой, встал. — Объявил я себя самозванно Наместником Сибирским, буду Сибирь охранять и защищать, пока настоящая власть не придет! Государь император будет, ему присягну, Государственная дума — пожалуйста! А пока, детушки, Сибирь удержать и оберечь надо от японцев и американцев, от коммунистов, не дать ее разворовать! Нашел геолога — вешай! Нефтяника нашел — рядом его, строитель — и строителя туда же! Коммуниста, того штыком коли! Я не вор и славы себе такой не желаю! Подумайте, о чем говорил я, и другим расскажите, что мы еще все живы и за Россию умереть счастливы! — Митрофан спустился с нарт и пошел к своей палатке, не оборачиваясь.

Все молчали напряженно, лишь Андреевский флаг бился на ветру. Вдруг все взорвалось разом.

— Ура! Ура! Слава батьке! — кричали разом, кто-то палил в воздух.

Митрофан обернулся у палатки, руку поднял.

— Жалую на всех коньяка два ящика и две канистры спирта из моей доли!

Все снова закричали, смешавшись…

Коньяк из бутылок сливали в огромный казан. Туда же вылили спирт.

Долговязый сивый парень скинул с себя полушубок и свитер. Оставшись в одной рубашке, встал у казана виночерпием. Огромной кружкой разливал смесь в посыпавшиеся со всех сторон котелки и кружки.

— Да не обпейтесь! — кричал отец Федор войску. — Счас мясо дойдет. Куремса! — заорал он виночерпию страшно. — По два раза не отпускай, чтоб войско к обеду приготовилось!

Николай, обойдя все нарты и митрофановских собак, отдыхавших на снегу, остановился у одних нарт и откинул овчину. Уселся у пулемета, с интересом и восхищением осматривая его.

Но тут же перед ним вырос мужик, худой, небольшого роста, нервный и злой.

— Ты что тут смотришь? — закричал он сразу же. — Как фамилия? А ну, пошел отседова!

Николай с интересом оглядел его и, когда мужик хотел схватить его за воротник, сам кинулся, пытаясь ударить его кулаком в нос. Но мужик увернулся, продолжая кричать громче.

— А ну, пошел отсюда, сопляк, нашел игрушки! — он не убегал от Николая, но и не подпускал его к себе, каждую секунду норовя забежать сзади. — Кому сказал!

Николай, озираясь, еще несколько раз попробовал зацепить мужика, но все без успеха, мужик уворачивался и, достав из кармана наган, сам пытался ударить Николая по голове.

— Я посмотрю и уйду! — наконец зло сказал Николай. — Чего надо тебе?

— Спроси разрешения, а потом смотри! — так же зло ответил мужик. — Это тебе не игрушка! — и вдруг пошел от него к толпе, которая стала кричать и смеяться.

Николай плюнул, пошел следом.

Стрелки, погонщики кричали, подбадривая, окружив высокую сосну. Парень, лет двадцати пяти, скинув с себя парку, в рубахе, взяв в руки по топору, полез на сосну, по очереди врубая топоры в ствол, цепляясь за сучья.

Он забрался метра на три, но сорвался и упал, разбив в кровь нос. Хотел лезть снова, но у него отобрали топоры, и полез другой. Вскоре он уже был на самом верху, сбросил один топор вниз и спустился вниз при помощи уже одного топора. Все закричали, бросая в него свои шапки.

Митрофан, стоявший чуть поодаль, вдруг снял с себя песцовую шубу и поднял ее над головой:

— Пристало ли стрелкам белками по деревьям скакать? А вот кто со ста шагов попадет в ложку, тому шубу пожалую! — и он скинул шубу на нарты. — Ложку мою принесите, для чая, и тулуп, — приказал стоящему рядом парню.

Все окружили его, разглядывая дорогой приз. На Митрофана накинули хороший полушубок, и он поднял над головой чайную серебряную ложку:

— Объявляю императорские стрельбы.

Войско заревело.

Шубу повесили на шест в снегу. На сто шагов оттащили нарты. Один из погонщиков укрепил на нартах ложку, сел в двух шагах в снег, закурил…

Вызвались стрелять все, мешая друг другу. Наконец к условной черте вышел один, не ложась, прицелился, выстрелил, закричал.

Ложку снесло с нарт. Мужик встал, нашел ее в снегу, отер о ватные штаны, укрепил снова, не успел сесть еще, как выстрелил второй и ложку снова вышибло с нарт. Матерясь, мужик опять нашел ее и только начал крепить, как третий выстрелом выбил ложку у него из рук. Стрелки загоготали.

Когда ложка снова появилась, выстрелило сразу несколько человек. Ложка разлетелась.

— Нет, так не годится. Шуба у меня одна! Давайте еще на сто щагсв! — приказал Митрофан.

Принесли еще одну ложку и нарты отодвинули еще на его шагов. Желающих сразу поубавилось, ложки совсем не было видно.

Стреляло человек десять, но ложка осталась в расщелине на нартах. Один раз она зазвенела, но не выскочила даже.

— Следующий! — кричали охотники.

Вышел мужик, худой, но крепкий, тот что сцепился с Николаем из-за пулемета.

— Давай, Филипп Ильич, не посрами! — кричали ему митрофановские стрелки.

Филипп Ильич отёр ствол карабина рукавом, вынул осторожно из внутреннего кармана футляр, достал очки в железной оправе. Долго тер их и цеплял на нос Встал на одно колено, прокашлявшись, вскинул карабин. Опустив голову к самому плечу, целился долго, выстрелил.

— Есть, попал! — закричал мужик от нарт. — Погнулась ложка!

Стрелки заволновались.

— В очках не считается! — закричал кто-то. — В очках я и сам попаду, без очков пусть стреляет.

— Что не стреляешь, Александр Степаныч? — спросил Митрофан Сафронова, стоявшего рядом.

— Мне шуба ни к чему, — лениво отозвался Александр. — Да и не по чину мне в твою ложку стрелять.

— Это что ж за чин у тебя? — удивился Митрофан.

— Ну, ежели ты наместник, то я не меньше майора, а то и полковник при своем отряде.

— Ну это ты загнул! — возмутился Митрофан. — Я себя выше полковника не числю! А ты, значит, старший лейтенант будешь!

Александр улыбнулся:

— Пусть так, но на майорской должности.

— Ну, так еще может быть, — успокоился Митрофан.

К черте вышел якут Потемкин, держа трехлинейную винтовку Сафронова. По знаку он широко расставил ноги и начал целиться. Выстрелил и тут же пошел к шубе, висевшей на шесте.