Су.а - Кинтана Пилар Страница 14

— Кушать, — утешаю, — вам надо. Что ж вы такое: все чай да чай…

— Да я, — дышит тяжело, — кушаю, только тело уже не принимает. Зажилась, видно, на свете — девочка одна и держит.

Бабушка Евдокия кровать распахнула.

— Ложись, — говорит, — пока. Из театра в воскресенье вернешься, а там и Новый год. Наступит, глядь, а у нас уж все готово. Мать пирогов обещала. Мучки новой получим, напекет. Пирожки мягкие, сами в рот прыгают. А за ним и другой праздник — Рождество… А дальше и весна близко — жаворонков станем печь. Напекем, в церковь с тобой сходим: надо и нищих угостить. Не все, как мы, счастливые, чтобы умереть в спокое. Таких-то мало…

В церковь пойдем, а эти, с ножищами каменными, навстречу: идут, смеются. «Вон, — пустыми пальцами тыкают, — нищенка, а была — принцесса. Мы, — хвастают, — все у нее украли». А бабушка ее пожалеет, жаворонка даст…

— Я-то, — бабушка Евдокия жалуется, — грешница. Многих возненавидела. Вот Он и держит меня, не пускает помереть. Дожидается, видно, пока сердце мое отмякнет, будто какой сухарь. На тот свет-то надо размякши, а как, — говорит, — забудешь? Душа-то, небось, не тело: мылом не отмыть…

— Ты, Тонечка, — Ариадна просит, — спину мне потри хорошенько, а то самой не достать.

«Господи, — думаю, — спина у ней, видно, чешется — совсем нежная кожа».

— Вы, — говорю, — Ариадна Кузьминишна, сами не расчесывайте — вон следы от ногтей…

Вытерлась, голову полотенцем завертела — к себе пошла.

Евдокия заходит:

— Проветрить тут надо. — Носом повела: — Грязью шибко пахнет. Страсть не люблю эту вонь…

— Как же, — спрашиваю, — откроем? Вмиг с улицы выстудит. Кашель еще подхватите — на улице-то мороз.

— Ладно, — рукой махнула, — так помоюсь. Я уж сама потру, ты только слей.

Разделась. Вроде и в теле, да, гляжу, ослабла совсем. Прошлый год крепче была. Сливаю, спрашиваю:

— Как же вы в больнице терпели, если грязью человеческой брезгаете? Больные-то сильнее воняют.

— Да там, — отвечает, — холодно. На холоде и вонь слабже…

Всех намыла, в комнату пошла, прилегла на кровать. «Вот платье-то будет, может, и я в театр схожу. Сколько лет в городе живу, а ведь так ни разу и не бывала».

Сюзанночка не ворохнется. Намылась, крепко спит.

* * *

— Вот, гляди, — бабушка Гликерия мешочек подает, — тут тебе и сахарок, и булочки кусочек. Проголодаешься, скушай, только смотри, потихоньку, чтобы другим не мешать. А мало ли бабушка Аглая чего предложит, так ты откажись. Кто их знает, какая у них еда, в этих театрах…

Шапочка мягонькая. Рейтузы розовые из-под пальто. Бабушка Евдокия говорит

— Отведу и вернусь.

— Вы уж не спутайте, — мама боится. — Прошлый раз в конторе давали, теперь — в подвал пойдем.

Двери высокие, деревянные… Зашли, а бабушка Аглая поджидает.

— Ну, — приглашает, — идем со мной, я тебя на лучшие места посажу — как принцессу.

Коридор длинный.

— Пошли, — за руку ведет, — в директорскую ложу попробуем. Только сходим за сцену. С ведущей договориться.

По лесенке поднялись.

— Осторожно, — говорит, — чтобы не споткнуться.

Голову подняла, а наверху веревки толстые: шевелятся, будто змеи… И дядька страшный навстречу. Борода рыжая, растрепанная…

— Это, — объясняет, — артист. Много их тут ходит.

Гляжу, стена мимо ползет. Артисты эти ухватились: кричат, тянут.

Бабушка Аглая говорит:

— Это у них декорация. Видишь, деревья нарисованы и дом большой. Вот заснут все, а лес этот и поднимется. Все кругом зарастет — сама увидишь…

Женщина в уголке сидит, в платок закуталась.

— Вот, Александра Дмитриевна, — бабушка Аглая в спину меня подталкивает. — Внучка моя. Двоюродная. Позвольте в директорскую ложу…

На меня поглядела:

— Хорошая девочка… Первый раз в театре?

Бабушка Аглая к ней склоняется, шепчет, шепчет, на горло свое показывает. Болит у нее, верно.

Женщина в книжку заглянула.

— Боже мой… — Головкой качает. — Конечно, сажайте, Аглая Михайловна. Утром никого не ждем…

Комнатка маленькая, стулья красные стоят, между ними столик. На столике коробка нарядная.

— Возьми конфетку, — бабушка Аглая угощает. — Да не стесняйся. Очень вкусный шоколад. Вчера за гостями закрывала — одну попробовала. Прямо тает во рту…

Конфету в рот сунула — разжевала. Сладко во рту. Наружу выглянула, а там огни горят. Люстра на потолке, будто елка. И стены такие высокие… А балконы совсем золотые, прямо до потолка. Всюду люди. Сидят, бумажками белыми обмахиваются…

Свет гаснет, гаснет… Занавес движется, дрожит…

Девочку маленькую вынесли, кладут в колыбельку. Феи нежные, прозрачные. Платья у них как перышки, а за спиной — крылья. Танцуют, крылышками трепещут… А музыка вокруг темная. Вон же она… колдунья… Вороны Вороновичи везут, карету перед собой толкают. Ручищи у них когтистые. А она из кареты вылезла — прыгает, грозит…

В подвал спустились. Народу как сельдей в бочке. Тетка сквозь очередь пробивается — номера на руках пишет. «Мне, — говорю, — на обеих пишите — у нас запаздывает одна». — «Видали, запаздывает у них… Вовремя приходить надо: так-то все себе понапишут…»

Стены низкие. Окошки фанерой заколочены. Душно — не продохнуть. Впереди ребенок заплакал. Ариадна платок сняла — испарину со лба стирает. «Часа три, — шепчет, — простоим»…

Голова у меня болит, будто гвозди в нее заколачивают. Голоса громкие, никак не уймутся…

«Да как я приведу — он у меня лежачий!» — «А вы бы справку заранее — из поликлиники. Дескать, не встает. Я вот взяла. Обещали по справке». — «Мы на 6-й Советской жили — там-то знали нас, выдавали безо всяких…» — «Мало ли что — на Советской…» — «В конторе, там хоть свободнее — совсем задохнемся». — «А к ноябрьским на улице стояли — замерзли». — «Теперь вот спаримся — в такой-то духоте».

Вперед поглядела: головы одни. И сзади совсем напирают. Обернулась, Евдокия к нам пробивается — платок совсем сбившись. «Ну как? — спрашиваю. — Не плакала?» — «Чего ж ей, — едва дышит, — плакать… С охотой пошла»…

К столу приблизились — тетка пальцем тычет, считает. «Четверо? — переспрашивает. — Пятеро же по книге. Ребенок еще прописан. Болеет, что ли?» Ариадна кивает: «Болеет». — «А справка у вас есть? Без справки и не надейтесь, не выдам». — «Какая ж справка, — Евдокия вступает, — воскресенье сегодня. Врач-то не ходит». — «Ходит — не ходит… Чай, не помирает у вас. Закутали бы да привели». — «А это уж, — Евдокия говорит, — наше дело. Ты свое знай — выдавай».

«Ишь, болеет она…»

Соседка нижняя — сзади нас.