Томас Пинчон - V. Страница 102

– Иди сюда, – завопил он. – Ты должен помочь.

– Я должен? Да ты рехнулся.

– Поднимайся, – нетерпеливо крикнул Стенсил, – пока полиция не вернулась.

Профейн замешкался, считая этажи. Девятый. Пожал плечами, вошел в вестибюль и на лифте поехал вверх.

– Можешь открыть замок? – спросил Стенсил. Профейн рассмеялся.

– Хорошо. Тогда тебе придется лезть в окно. – Стенсил пошарил в подсобке и вытащил моток веревки.

– Мне? – переспросил Профейн. Они полезли на крышу.

– Это важно, – умоляюще бормотал Стенсил. – Представь, что ты с кем-нибудь враждуешь. Но с врагом необходимо встретиться – с ним или с ней. Наверняка ты постараешься, чтобы встреча прошла как можно менее болезненно.

Они прошли по крыше и остановились точно над офисом Эйгенвэлью.

Профейн посмотрел вниз на улицу.

– И ты хочешь, – бурно жестикулируя, спросил он, – чтобы я спустился по стене, где нет даже пожарной лестницы, к этому окну и открыл его?

Стенсил кивнул. Так. Опять Профейну лезть в боцманскую люльку. Только на этот раз Хряка рядом нет, спасать некого и никакой выгоды не предвидится. От Стенсила награды не дождешься, поскольку у людей, устраивающих всякие эскапады на втором (или на девятом) этаже, нет понятия о чести. Стенсил – существо еще более неприкаянное, чем он сам.

Они обвязали Профейна веревкой вокруг пояса. Фигура у шлемиля оказалась столь несуразной, что им долго не удавалось обнаружить, где у нее центр тяжести. Другой конец веревки Стенсил обмотал вокруг телевизионной антенны. Профейн сполз с края крыши, и спуск начался.

– Ну как там? – через некоторое время спросил Стенсил.

– Если не считать трех легавых внизу, которые смотрят на меня как-то подозрительно…

Веревка резко дернулась.

– Эй, эй, – заволновался Профейн. – Ты там присматривай. – Этим вечером он не был расположен к самоубийству. Но с другой стороны, и о здравом смысле рядом с бездушными предметами – веревкой, антенной, зданием и улицей девятью этажами ниже – говорить не приходилось.

Как выяснилось, центр тяжести они определили неверно. В нескольких дюймах от окна офиса Эйгенвэлью тело Профейна неторопливо перешло из положения, близкого вертикальному, в положение, параллельное улице, причем лицом вниз. Зависнув в воздухе, Профейн забарахтался, словно решил поплавать австралийским кролем.

– Боже милостивый, – пробормотал Стенсил. И поспешно вытравил веревку дальше. Через некоторое время Профейн – смутная фигура, смахивающая на осьминога, которому ампутировали три четверти щупалец, – перестал болтать руками.

– Эй, – ползал он немного погодя.

– Что? – спросил Стенсил.

– Тащи меня обратно. Быстро.

Задыхаясь и остро чувствуя свой почтенный возраст, Стенсил принялся тянуть веревку. Это заняло у него минут десять. Наконец появился Профейн и повис, высунув нос над краем крыши.

– В чем дело? – спросил Стенсил.

– Ты забыл сказать, что я должен сделать, когда доберусь до окна. – Стенсил смотрел на Профейна, потеряв дар речи. – А… Ты имеешь в виду, что я должен открыть тебе дверь…

– И запереть ее, когда будешь вылезать обратно, – докончили оба одновременно.

Профейн отдал честь.

– Поехали.

Стенсил опять спустил его вниз. Профейн поводился у окна.

– Эй, Стенсил, – позвал он. – Окно не открывается. Стенсил пустил пару витков вокруг антенны и закрепил морским узлом.

– Разбей его, – процедил он сквозь стиснутые зубы.

Внезапно еще одна полицейская машина, завывая сиреной и сверкая крутящейся мигалкой, пронеслась по парку. Стенсил нырнул за низенькое ограждение крыши. Машина удалялась. Он ждал, пока она не укатила куда-то к центру и ее не стало слышно. Выждал еще минуту с небольшим. Затем осторожно поднялся и посмотрел, как там Профейн.

Профейн опять висел горизонтально. Голову он накрыл своей замшевой курткой и не подавал признаков жизни.

– Ты что делаешь? – спросил Стенсил.

– Прячусь, – ответил Профейн. – Разверни меня. Стенсил потянул веревку; голова Профейна медленно отвернулась от стены здания. А когда у стены оказались ноги, Профейн, уставившись вниз, словно горгулья, лягнул окно, разорвав ночную тишину оглушительным звоном.

– Теперь обратно.

Он дотянулся до окна, влез внутрь и отпер дверь для Стенсила. Стенсил, не теряя времени, рванул через анфиладу комнат в музей Эйгенвэлью, взломал ящик и стремительно сунул в карман плаща зубной протез, сделанный из разных металлов. Из другой комнаты донесся звон бьющегося стекла.

– Что за черт?

Профейн спокойно осматривался.

– Одно разбитое стекло – это банально, – объяснил он, – потому что смахивает на ограбление. Так что я расколотил еще парочку, вот и все; зато теперь выглядит не так подозрительно.

Выбрались на улицу и невозмутимо двинулись, как раньше бродяги, в Центральный парк. Было два часа ночи.

Уйдя в глубину вытянутого прямоугольника парковой территории, они нашли у ручья подходящий камень. Стенсил уселся и вытащил зубы.

– Добыча, – объявил он.

– Возьми ее себе. Зачем мне лишние зубы? – Особенно такие; куда более омертвевшие, чем полуживые костяшки у Профейна во рту.

– Ты вел себя благородно, Профейн. И очень помог Стенсилу.

– Да, – согласился Профейн.

Часть луны исчезла за тучей. Зубы, лежавшие на грязном камне, скалились своему отражению в воде.

Вокруг рос чахлый кустарник, в котором била ключом самая разнообразная жизнь.

– Тебя зовут Нил? – спросил мужской голос.

– Да.

– Я видел твое сообщение. В третьей кабинке мужского туалета на станции «Управление порта».

Ого, подумал Профейн. Да это легавый, как пить дать.

– И изображение твоего полового органа. В натуральную величину.

– Больше трахания в задницу, – сказал Нил, – мне нравится только одно. Я просто обожаю вытаптывать из умников-легавых жидкое дерьмо.

И затем послышался мягкий тяжелый удар, сопровождаемый падением в кусты тела в штатском.

– Какой сегодня день? – спросил кто-то. – Скажите, какой сегодня день?

Неподалеку что-то произошло; возможно, атмосферное возмущение. Однако луна засияла ярче. Казалось, что предметы и тени в парке умножились; теплый белый цвет, теплый черный цвет.

Мимо, распевая, прошествовала банда малолетних правонарушителей.

– Посмотрите на луну, – воззвал один из них.

По ручью плыл использованный кондом. Девушка, сложением напоминавшая водителя мусоровоза, трусила за презервативом, опустив голову и волоча за собой мокрый лифчик.

Походный будильник где-то отбил семь.

– Вторник сегодня, – сонно сказал старческий голос. Была суббота.

Ночной парк, почти безлюдный и холодный, казался густонаселенным и теплым, как в самый полдень. Ручей странно потрескивал и позвякивал, как канделябр в гостиной, где отопление отключили внезапно и навсегда. Луна сияла просто ослепительно.

– Как тихо, – сказал Стенсил.

– Тихо. Как в метро в пять вечера.

– Нет. Здесь вообще ничего не происходит.

– Слушай, какой нынче год?

– Тысяча девятьсот тринадцатый, – ответил Стенсил.

– Почему бы и нет? – сказал Профейн.

Глава четырнадцатая

Влюбленная V.

I

Часы на здании Северного вокзала показывали 11:17, а значит, на пять минут отставали от парижского времени, на четыре минуты опережали время бельгийских железных дорог и на пятьдесят шесть минут отставали от среднеевропейского времени. Для Мелани, которая забыла взять в дорогу часы (как забыла и все остальное), положение стрелок не имело ровным счетом никакого значения. Она старалась не отстать от похожего на алжирца носильщика, который легко тащил на плече ее вышитую дорожную сумку, улыбался и перекидывался шутками с таможенниками, медленно доходящими до белого каления под натиском осаждавшей их толпы английских туристов.

Судя по первой странице «Ле Солей», утренней газеты орлеанистов [257], дело было 24 июля 1913 года. Нынешним претендентом на престол являлся Луи Филипп Робер, герцог Орлеанский. Обитатели некоторых парижских кварталов неистовствовали, опаленные жаром Сириуса, задетые его чумным ореолом диаметром восемнадцать световых лег. В верхних комнатах нового буржуазного дома в 17-м округе по воскресеньям служили Черные Мессы.

На тарахтящем таксомоторе Мелани Лермоди отъехала от вокзала по рю Лафайетт. Она расположилась строго по центру сиденья, и у нее за спиной в предосенней серости неба медленно таяли три массивные армады и семь аллегорических фигур на здании вокзала. В ее глазах не было ни капли жизни, нос по-французски вздернут; четко очерченный подбородок и рот придавали ей сходство с классическим обликом Свободы. В целом лицо казалось довольно красивым, вот только глаза были цвета мокрого снега. Мелани недавно исполнилось пятнадцать лет.