Точка опоры. Выпуск четвертый - Владимир Ольгердович Рекшан Страница 8

11

Вечером двадцать шестого декабря податливая толпа принимала форму эскалатора. Гречихин на эскалаторе, окоченевший, плыл вниз. Лиза плыла вверх. Они увидели друг друга. У нее лицо вздрогнуло от радости. Гречихин — слов не придумал — странно взмахнул рукой. Лиза плыла вверх. Он — вниз. Какое-то мгновение почти рядом.

— Гастроли… — крикнула. — Целые две недели.

— А?!

— Желаю счастья… Новым годом.

— Что, что?..

— Омск… Новосибирск…

«Плывет вверх, — успел подумать. — Все выше, и выше, и выше».

— И тебе здоровья, — сказал ей. Себе сказал, потому что она не услышала. — Что?

Со всех сторон люди. Рядом полковник в папахе с кокардой. Обмороженные уши горели, как два светофора. Рядом круглая тетка с сетками. Рядом у небритого мужчины «кролик» задом-наперед. Рядом дылда спортивный с лыжами. Ему хоть бы что. «Что б его…»

А она вверх уплыла…

В ночь на первое января свечи зажгли, а не лампочки. Елка растопырила иголки, одураченная бижутерией украшений. Не ведала, что скоро осыплется. Леха доказывал Орехову, что мускулы — это еще полдела. Орехов пытался гнуть медные пятаки, так и не согнул. Но все девушки заволновались и стали требовать танцев. Леха швырялся в танцующих горстями конфетти, попал знакомой Орехова в лицо. У нее потекли глаза. Гречихин отсиживался в кресле и пил шампанское. В кресле и заснул. Проснулся в три часа, когда все убежали на улицу с бенгальскими огнями. Вопили и катались с горки. Серебряный шпиль елки упирался в потолок.

Седьмое января. Дворцовый мост. Горбатые льдины, поперченные мусором, застыли беспорядочно. Трамваи стучали по рельсам. Скользили грузовики. Воротники подняты, шарфы в пол-лица, носы красные у прохожих — сопливые. Петропавловка — золотые грани оледенения. Гречихин шел по Дворцовому. Лиза рядом шла.

— Какие были гастроли! — восторгалась. — Встречали как! Как играла Катя на арфе!.. Как я танцевала! Какие цветы подносили! А ты?

Впереди, около Зоологического музея, очередь. Живым хочется на чучела посмотреть. Живым приятно мерзнуть, зная, что чучелам никогда мерзнуть не придется.

— Я? — ответил Гречихин. — Нормально я.

— Как людям нужно искусство! — сказала. — Как его ценят! Откуда зимой в Сибири цветы? Ты не знаешь, откуда у них цветы?

— Нет, — ответил. — Если б мне подносили, я бы спросил откуда.

— Можно с ума сойти! — сказала. — Тюльпаны! Большие тюльпаны. Красные, желтые бутоны… Лица у людей счастливые.

— Георгий Ксенофонтович с колонной ходит? — имитировал голос Лизы студент Гречихин.

— Какой Георгий Ксенофонтович? — удивилась Лиза.

— Москалев ваш.

— Да! Ты знаешь его? Откуда ты знаешь?

— Старый приятель.

— Все я говорю да я. А ты как? Что же это я одна говорю? Как у тебя?

— У меня… Да нормально у меня.

«Почему это у нее такая нахальная прядь? — подумал. — Такая золотая и нахальная. Мороза не боится. На мороз наплевать ей. И такая чужая. Снега бы в город, снега…»

В кафетерии студенты галдели. В университетском кофейном подвальчике. Вокруг больше пиво пили, а Гречихин и Лиза кофе потягивали. От тепла хотелось смеяться и жевать пирожки. За спиной читали плохие стихи, но всем нравилось.

— Сессия на носу, — сказал Гречихин.

— На носу? — засмеялась в ответ.

— На нем самом, — сказал.

— Как же это она умещается? — спросила.

— Умещается, — ответил. — У меня нос большой.

— Ты больших носов не видел. Говорят, у меня тоже большой нос.

— У тебя-то нос! Жалкая лесть. Разве у тебя нос! И не нос вовсе — носик.

Дымились чашечки с кофе. Кто-то за спиной, осмелев от пива, стал говорить, что стихи дрянные.

Одиннадцатого января Катерина испекла пирог. Леха прикидывался помешанным и слопал три четверти пирога. Пирог был с яблоками и просился в рот. Николай взял кусочек, но не знал, как откусить. Начинка норовила вывалиться… Целый вечер ругали морозы.

Пятнадцатого января Гречихин заявился в Оперный днем. В буфете продавали «БТ». Лиза сказала, что спектакль отменили… Долго шли по Садовой молча. Приближался дом с балкончиками и парадная дверь… Мама работала гримером в Драматическом и возвращалась поздно. Забыли включить свет. Часы с боем и Свиридов по радио… Как будто выросли крылья у Гречихина. Как будто обрубили потом. Пришлось возвращаться одному, коченея… Павлины-валторны пели в динамиках. Отец норовил поспорить. Откуда он мог знать, что у Николая сегодня были крылья… Валторны все пели. «Какие золотые волосы у нее, — думал Гречихин. — Как в них сладко утонуть».

…Ночь пришла.

Гречихин спал, ворочаясь во сне. Отец кухню шагами мерил. Плутал в облаках дыма.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

12

Не дай вам бог когда-нибудь оказаться в Академии художеств. Если все-таки художества вас привлекают непреоборимо, побывайте там, но только упаси вас заблудиться в каменных коридорах, лестницах, анфиладах, арках. Недаром передвижники покинули это здание, хотя такие милые и домашние мастерские только здесь. Из коридора, по-гвардейски тяжелого, попадаешь в уютные и камерные рисовальные классы. Тени Куинджи, Крамского, Шишкина!

Все-таки, мне кажется, стоит простить братьев Плуговых и пришлого Гречихина за то, что не кричали им «бис» и «браво», а просто кричали и вопили от восторга, особенно когда септдоминантой заканчивали Плуговы и Гречихин рок-н-ролл. В академии стены дрожали на их выступлениях.

Впрочем, что теперь об этом вспоминать! Стоит простить этих юнцов. Стоит их простить! Тем более что делу этому, слава тебе, пришел конец…

— Ты сорвал нам заработок и аншлаг в Железнодорожном и Авиационном, — сказали братья, когда Гречихин опоздал на репетицию.

Он месяц не показывался у Плуговых, а за этот месяц многое изменилось.

— Еще ты сорвал нам премьеру в Педагогическом и в Горном, — сказали братья, сматывая провода и свинчивая микрофоны.

— Ты не пришел в Медицинский в среду, — сказали братья, пока, Гречихин курил возле «вельтмайстера».

— По-нашему, это хамство и свинство, — сказали братья, хмурясь и потряхивая рыжими кудрями.

— Обстоятельства, — ответил Гречихин.

Хотя он мог бы рассказать, что такое па-де-де, и о том, как счастлив в женихах Ставицкий. Он мог бы поведать, какие сомнения мучили его этот месяц. И что балерина для него все равно как лакмусовая бумажка. Ведь Лиза удивительна и красива. Умная собеседница, и много прочих у нее достоинств. Но Гречихин испытывает себя. Тогда с ним станет все ясно. «Пора уж определиться».

— Нас на бабу променял, — прочитал мысли Гречихина Серега Плугов.

— Точно-точно, — согласился Володя Плугов, а Гречихин не ответил ничего.

В «циркуле» — полузале-полукоридоре, где они тогда репетировали, гулял сквозняк. Он прохаживался по каменному полу с еле заметной мозаикой, по растрескавшимся стенам, пробегал под двери. За окнами в январском небе еле горела бляха зимнего солнца. Ветер раскачивал деревья и антенны на крышах.

— Вы же знаете,