Любить не просто - Раиса Петровна Иванченко Страница 62

А Мирослава подняла глаза, окинула взглядом неуютную площадку перрона. Грязно — валяются огрызки яблок, окурки, обертки от конфет…

Утренний туман нехотя расползался по темным закоулкам, под кустами посадки, под сонными составами. Стлался росой на бесконечно длинных, холодных рельсах.

Тоска сжала сердце. С этого перрона когда-то отправлялась она, среди лета, навстречу своему солнцу.

Солнца давно уже нет. Где-то высоко грустно курлыкают журавли.

— В теплые края летят… — проговорил Михайло, провожая глазами небесных странников.

— В теплые края… Как и я… Все трусы улетают.

— Глупости! Это дорога смелых.

— Нет, не глупости. Так мне сказал мой… бывший шеф. — Мирослава жадно искала взглядом серый журавлиный клин. Но густой туман еще стлался лениво над землей. Прощальное курлыканье пробивалось сквозь сизые клочья, сеяло на влажной земле печаль.

— Это, Мирослава, дорога сильных. Когда-то слыхал я от своего деда Петра одну притчу. Хотите?

Мирослава продолжала глядеть на небо. Моргнула густыми темными ресницами в знак согласия. Ни одна черточка не шевельнулась на ее исхудалом лице.

— Расскажите… еще одну сказку мне на дорогу.

Михайло вздохнул и начал:

— Спрашивает Воробей Журавля: «Куда летишь, брат?» — «В теплые края, — отвечает. — Там лето, а здесь будет зима».

«Неужто ты испугался холодов? Такой большой и такой трус. А я, хоть и серенький, хоть и маленький, остаюсь здесь. Не рвусь в дальнюю дорогу».

«Потому что тебе и не осилить их, Воробей, — отвечает Журавль. — Не перелететь тебе через бескрайние просторы морей, гор, безводных пустынь. А штормы? А голод? Сколько нас гибнет в седых волнах шторма? Нашими костями усеяны пустыни.

А мы — летим!

Наши крылья ломаются о скалы и вихри.

А мы — летим!

В наших сердцах исчезает надежда.

А мы — летим…»

«В самом деле, — задумался Воробей. — Велик ваш труд. Но зачем же тогда пускаться в такой опасный путь? Где смерть. Где неизвестность. Где нет покоя и где теряешь надежду. Лучше уж пересидеть зиму, перетерпеть…»

Журавль гордо взмахнул крыльями и ответил:

«Мы иначе не можем, брат Воробей. Мы родились от таких родителей. Они завещали нам этот путь. В нем мы испытываем свою силу. Свое мужество. Свою честь. Мы не можем быть воробьями. Мы — Журавли!»

Лицо Мирославы прояснилось. Она расправила плечи и привычно встряхнула головой.

— Спасибо, дорогой Михайло, за проводы. Вы… просто не знаете, кто вы для меня!

— К сожалению, знаю, — он улыбнулся. — Утешитель… Впрочем, который час? Скоро состав подадут.

В ее глазах, казалось, что-то промелькнуло.

— А помните нашу первую встречу? И июль… Жаркий июль!

— Вы не забыли! А я думал…

— Что вы!

Минуты проходили невероятно быстро.

— И все же я не понимаю вас, Мирослава. В институте такие перемены. С тех пор, как директором назначили Озерного…

— Озерного? — Мирослава резко обернулась.

— Мне рассказывала Ольга Петровна.

— А я-то к нему еду… Не знала. Последние дни никого не видела. Даже еще расчет не взяла. Думала — после…

— Озерный — здесь!.. Возвращайтесь назад.

— Но билет… И чемодан.

К перрону подошел пассажирский поезд. Мирослава в волнении озиралась, словно искала у кого-то совета и не могла найти.

— Михайло! — кинула вопросительный взгляд.

Чайка спокойно ждал. Сказал твердо:

— Оставайтесь здесь. Проводим этот поезд. Пожелаем счастливого пути пассажирам. И тем, кто уезжает, и тем, кто остается.

На ее глазах были слезы. Сдавленным, дрожащим голосом она робко спросила:

— Вы… так думаете?

— А разве вы думаете иначе? — Михайло засмеялся и подхватил чемодан. — Мы мешаем посадке.

Мирослава уже не слышала людского говора, не замечала вокзальной суеты. «Оставайтесь здесь… здесь…» — стучало в груди сердце, она чувствовала — это так, так…

Но нахмурилась и решительно сказала:

— Нет. Я должна уехать.

Михайло молча проводил ее взглядом. Видел, как она быстро прошла по вагону, направляясь к своей полке. Мирослава опустила стекло окна, искала Михайлу взглядом.

Увидела.

— Из дальних странствий иногда возвращаются. Я вернусь… Непременно…

Авторизованный перевод Б. Турганова.

ЖАЖДА ЛЕТА

Все казалось ненастоящим — и просторные, залитые ослепительным светом вестибюли, и приглушенный говор ожидающих и гардеробщицы, — хотя они и метались между рядами вешалок, длинная цепочка очереди от этого вовсе не сокращалась. Музыка еще владела воображением Андрея, как бы отдалив его от реальности. Он улавливал в себе солнечный звон радости, еще звучал в ушах мечтательно-грустный монолог фагота… Мир, такой неведомый и такой знакомый, понятный и в то же время непостижимый. Это был мир Моцарта.

На улице холодный, терпкий ветер ударил в лицо, защекотало в ноздрях от запахов поздней осени. Откуда он берется, этот дух сырой земли, в центре города? Одетый в асфальт, бетон, камень и стекло, обвитый проводами, город, казалось, был равнодушен к тому, что совершалось вне его…

— Простите, где тут консерватория? — Девушка так спешила, что задохнулась даже. Наверно, опаздывала на свидание.

— Прямо и налево! — кинул он со смехом и опять вернулся к прежнему, как-то по-новому разглядывал давно знакомые кварталы, вслушивался в гудение, перекличку голосов, шум колес. Какая во всем этом жажда жизни! Разве не поразительно велик в своей целеустремленности человек? Он любит воздвигать памятники своей сравнительно краткой жизни, создавать уют больше для других, для тех,